Глава 21. «Софи Вейл?»
Марек открыл раздел с заключениями психологов.
Записей оказалось больше, чем он ожидал.
Не одна беседа после поступления в приют
и не формальное заключение, составленное для личного дела, а несколько месяцев
регулярных наблюдений — сначала почти ежедневных, затем всё более редких по
мере того, как ребёнок начинал привыкать к новому месту.
Он просмотрел первую страницу.
Ничего необычного.
Замкнута, плохо идёт на контакт.
На вопросы о семье не отвечает.
Не может назвать имена родителей, адрес,
место, где жила раньше. При попытках расспросить подробнее замолкает или
повторяет одно и то же: не помню.
Марек задержал взгляд на этих двух
словах.
Они повторялись слишком часто.
Не помню.
Не «не хочу говорить».
Не «не знаю».
Именно — не помню.
Он перелистнул страницу.
Первые записи мало чем отличались друг от
друга. Психолог осторожно пытался восстановить хотя бы отдельные детали
прошлого, показывал девочке фотографии домов, спрашивал о школе, родственниках,
друзьях, предлагал рисовать семью.
Софи почти никогда не рисовала то, что её просили; иногда на листе появлялись животные.
Однажды — окно.
Ещё несколько раз просто оставляла лист
пустым.
Если бы Марек смотрел эти записи отдельно
от всего остального, он, вероятно, пришёл бы к тому же выводу, что и человек,
составлявший заключение почти двадцать лет назад: тяжёлая психологическая травма,
вытеснение воспоминаний, защитная реакция ребёнка.
Но теперь рядом лежало дело, в котором
кто-то уже успел сообщить, что её родители погибли в автомобильной катастрофе.
И почему-то самой Софи об этой катастрофе
сказать было нечего.
Он продолжил читать.
Через три недели после поступления
появилась первая запись, заставившая его задержаться.
«Ночное пробуждение. Повторяющийся
кошмар. После пробуждения пациентка сильно возбуждена, отказывается
возвращаться в кровать. Утверждает, что во сне видела человека, стоящего в
огне.»
Марек перечитал строку ещё раз.
Человека в огне.
Следом шло пояснение психолога: ребёнок
не смог описать лицо, возраст или одежду мужчины, не понимал, кто он и почему
находился там.
На вопрос, знала ли она его, Софи молчала.
На вопрос, видела ли она когда-нибудь подобное на самом деле, она ответила:
«Не знаю. Мне просто снится».
Марек перевёл взгляд на дату.
Почти двадцать лет назад.
Ещё один лист.
Следующие несколько встреч психолог
возвращался ко сну, но девочка снова говорила, что ничего не помнит. Иногда
мужчина появлялся вновь. Иногда кошмар ограничивался огнём, шумом и ощущением,
что ей нужно спрятаться.
Психолог постепенно перестал настаивать.
Марек тоже пока не увидел причины
придавать этому особое значение.
После травмы дети видели во сне вещи и
похуже.
Он перевернул ещё несколько страниц.
Прошёл почти месяц.
Софи начала лучше контактировать с
другими детьми. Стала реже просыпаться ночью. Появился интерес к музыке,
отмечалась хорошая слуховая память. В одном из заключений психолог осторожно
писал о положительной динамике.
А потом кошмары вновь вернулись.
Марек поднёс сигарету к губам, затянулся
и медленно выпустил дым, продолжая читать.
«Пациентка вновь рассказывает о пожаре,
однако подчёркивает, что не считает происходящее воспоминанием. Утверждает, что
видела во сне собственную руку и кольцо, которое светилось очень ярко.»
Марек задержал взгляд на заметке. Сначала
просто смотрел на неё, держа сигарету между пальцами, пока тонкая полоска пепла
постепенно удлинялась над пепельницей.
Кольцо.
Совсем недавно это слово не значило бы
ничего.
Детский сон. Фантазия. Предмет, который
ребёнок когда-то увидел в книге, на чьей-то руке или в телевизоре.
Но несколько минут назад на экране перед
Мареком стояли два имени.
Константин Вальдштейн и Виктор Вейл.
Оба входили в Совет Камарильи и в Пятёрку — по крайней мере тогда.
Марек медленно стряхнул пепел.
Перстни Пятерых существовали задолго до нынешнего состава Совета. Они были не просто знаком положения, хотя именно так их воспринимало большинство тех, кому никогда не приходилось видеть их настоящую силу.
У каждого был свой.
И каждый защищал владельца.
Марек видел их на руках и Константина, и
Виктора десятки раз.
Но это по-прежнему ничего не доказывало.
Он заставил себя читать дальше.
Психолог уточнял детали.
Как выглядело кольцо?
Софи не знала.
Какого оно было цвета?
Не помнила.
Кто дал его ей?
На этот вопрос девочка замыкалась
настолько резко, что беседу приходилось прекращать.
В следующей записи стояла короткая фраза:
«Пациентка утверждает, что не помнит ни
кольца, ни человека из предыдущего сна в состоянии бодрствования.»
Марек чуть прищурился.
Это уже было интереснее.
Не потому, что доказывало существование
кольца.
Потому что история не становилась
цельнее.
Наоборот.
Каждый новый фрагмент появлялся отдельно
от предыдущего, словно память ребёнка отдавала события кусками, не позволяя ей
самой собрать их в одну последовательность.
Человек в огне.
Светящееся кольцо.
А потом снова — ничего.
Марек листал дальше медленнее.
Прошло ещё несколько недель.
Очередной кошмар.
На этот раз запись занимала почти
страницу.
«Софи проснулась среди ночи с сильной истерикой... А затем произнесла фразу, которую психолог отдельно выделил в заключении: „Маму и папу забрал огонь"».
Марек перестал листать.
Несколько секунд взгляд оставался на
одной строке.
Потом он медленно повернул голову к
лежащей рядом первой странице дела.
«Родители погибли в автомобильной
катастрофе.»
Он снова посмотрел на заключение.
«Маму и папу забрал огонь.»
Две версии.
Одна появилась в официальных документах
ребёнка, который ничего не помнил.
Вторая — спустя несколько месяцев, во сне
того же ребёнка.
Марек поднялся не спеша, взял тонкую
папку и вернулся к столу уже с ней в руках. Нашёл нужную страницу, положил
рядом с заключением психолога.
Автомобильная катастрофа.
Ни единой записи, которую можно было бы
проверить.
Он перевёл взгляд вправо.
Пожар.
Человек среди огня.
Светящееся кольцо.
Погибшие родители.
Марек некоторое время стоял неподвижно.
Так было проще думать.
Психологи девятнадцать лет назад поступили
вполне логично. У них перед глазами находился ребёнок, переживший неизвестную
травму, почти полностью утративший память о прошлом. Кошмары менялись, появлялись
фрагментами и не подтверждались ни одним официальным документом.
Для них пожар был образом.
Возможно, попыткой сознания заменить
непонятную ребёнку смерть родителей чем-то, что можно было увидеть и
почувствовать.
Для Марека проблема заключалась в другом.
Психологи не знали о кольцах Пятерых.
Не знали Виктора Вейла.
И уж точно не знали, что спустя годы Константин Вальдштейн будет незаметно оплачивать образование именно этой девочки.
Он снова сел и листнул дальше.
Последние записи оказались почти
разочаровывающе спокойными.
Кошмары постепенно становились реже.
На прямые вопросы Софи по-прежнему
отвечала одинаково.
Только иногда видела всё это во сне.
Психолог в итоговом заключении
рекомендовал не продолжать попытки насильственного восстановления памяти и
позволить ребёнку постепенно адаптироваться к новой жизни.
Марек дочитал до конца.
Закрыл файл и откинулся на спинку кресла.
За окном ветер снова тронул тяжёлую
занавеску, и холодный воздух наконец добрался до стола, едва заметно шевельнув
лежавшие рядом бумаги.
Марек посмотрел сначала на фотографию
взрослой Софи.
Потом на имя Константина.
И только затем снова открыл закрытый архив Камарильи.
Теперь у него появился вопрос, на который
человеческие документы ответить уже не могли.
Он снова открыл поиск.
На этот раз его интересовал не Вальдштейн, а Виктор Вейл.
Его интересовало дело, которое Марек не открывал почти двадцать лет.
...
Архив загрузился не сразу.
Марек терпеливо ждал, пока система поднимет дело из закрытого раздела, наблюдая за появляющимися на экране строками. Почти двадцать лет оно лежало там без его внимания, хотя само имя всё это время оставалось слишком знакомым, чтобы окончательно превратиться в очередную фамилию из старых протоколов.
Виктор Вейл.
Марек помнил его достаточно хорошо и без архивов.
Виктор был одним из Пятерых и принадлежал к Вентру; даже те, кто формально не уступал ему положением, предпочитали не вступать с ним в открытый конфликт.
Вентру всегда тяготели к власти и политике, веками занимая места там, где принимались решения. Ноктус принадлежал к тому же клану, хотя сам предпочитал держаться от политики в стороне. Виктор был полной противоположностью — политика и власть являлись для него почти естественной средой.
В Совете Виктор никогда не был самым громким. Он редко перебивал, не повышал голос и почти не участвовал в бессмысленных спорах, которыми иногда затягивались заседания. Ему не требовалось привлекать к себе внимание — когда Вейл начинал говорить, остальные обычно слушали.
Марек видел это десятки раз.
Виктор мог долго оставаться в стороне, позволяя другим обсуждать вопрос, приводить аргументы и убеждать друг друга, а затем произнести несколько спокойных фраз, после которых направление разговора незаметно менялось.
Иногда дело было исключительно в уме и умении выбрать нужный момент, а иногда — нет.
О его даре знали, и даже по меркам Вентру он выделялся на фоне остальных. Насколько далеко простирался этот дар, разумеется, знали далеко не все.
Виктор никогда не демонстрировал свою силу без необходимости и не имел привычки рассказывать окружающим, насколько далеко способен зайти. Влияние на чужую волю среди Вентру само по себе не считалось чем-то исключительным, однако Вейлу требовалось значительно меньше усилий, чем большинству представителей его клана. Там, где другому понадобились бы время, давление и уязвимость цели, Виктор порой обходился несколькими словами.
Сильная воля позволяла сопротивляться, а достаточно древний вампир мог удерживать контроль над собой значительно дольше обычного человека. Но сопротивляться воздействию и вовсе его не чувствовать были совершенно разными вещами.
Марек однажды присутствовал на заседании, где один из младших членов Совета, разозлённый результатом голосования, обвинил Виктора в том, что тот повлиял на его решение.
Вейл тогда долго смотрел на него, не меняясь в лице, а затем совершенно спокойно ответил:
— Если бы я действительно решил заставить вас замолчать, вы бы сейчас не задавали мне этот вопрос.
Никто не рассмеялся, а обвинитель больше ничего не сказал.
Марек помнил тот эпизод не потому, что в словах Виктора звучала прямая угроза. Скорее наоборот. В голосе Вейла не было ни раздражения, ни желания унизить собеседника. Он просто констатировал факт, и именно поэтому слова прозвучали значительно неприятнее любой открытой угрозы.
Марек прокрутил страницу.
Архив описывал характер Виктора куда осторожнее, чем его собственная память. Сдержанность, рациональность, выраженная самостоятельность в принятии решений, высокая сопротивляемость внешнему воздействию. Формулировки были настолько нейтральными, что человек, никогда не встречавший Вейла лично, едва ли понял бы, сколько проблем обычно скрывалось за этой «самостоятельностью».
Виктор не любил подчиняться — точнее, не видел в подчинении самостоятельной ценности. Правило имело смысл, пока защищало систему; решение заслуживало исполнения, пока оставалось разумным, а авторитет существовал ровно до тех пор, пока его обладатель мог этот авторитет обосновать. При таком характере удивительно, что Вейл вообще столько лет оставался частью Совета, однако он не просто оставался — сам участвовал в создании решений, которые затем должны были исполнять другие.
Марек открыл старые протоколы и некоторое время листал документы, почти не задерживаясь. Большую часть он либо видел раньше, либо помнил лично: закрытые заседания, внутренние разбирательства, поручительства, споры между кланами. Иногда рядом с именем Виктора появлялось другое.
Константин Вальдштейн.
Это тоже не было открытием.
Если у Вейла вообще был кто-то, кого можно было назвать другом без натяжки, то им был Константин.
Их отношения всегда немного удивляли Марека. Оба слишком давно жили, слишком хорошо знали цену обещаниям и слишком редко позволяли кому-то приблизиться достаточно, чтобы слово «доверие» не выглядело смешным. Они могли спорить на заседаниях, голосовать по-разному и иногда совершенно открыто не соглашаться друг с другом, но даже в такие моменты между ними не возникало того холодного напряжения, которое Виктор создавал почти с каждым собеседником.
Марек особенно хорошо помнил одну вещь: с Константином Вейл разговаривал иначе.
Не мягче — это слово к нему вообще плохо подходило, — просто иначе.
Он выслушивал ответ до конца. Не подталкивал разговор туда, куда заранее решил его привести. Не превращал каждое возражение в соревнование воли.
Виктор позволял Вальдштейну не соглашаться с ним.
Для того, кто при желании мог сделать чужое согласие вопросом нескольких секунд, это означало немало.
Марек ещё раз посмотрел на имя Константина, но почти сразу вернулся к основной папке. Всё это он знал и раньше. Сейчас его интересовало другое — почему спустя столько лет Вальдштейн оказался связан с девочкой, которая официально не имела к Виктору Вейлу никакого отношения.
Он открыл последнее дисциплинарное дело.
На этот раз Марек читал медленнее.
Сам скандал он помнил достаточно хорошо. Слишком заметная фигура оказалась в его центре, и даже для закрытого мира Камарильи дело одного из Пятерых невозможно было провести как рядовое нарушение. Тогда обсуждение продолжалось неделями. Одни считали, что Виктору позволяют слишком многое из-за положения, другие, напротив, требовали найти решение, которое не вынудит Совет уничтожить одного из собственных старших членов.
Имя смертной появилось уже на первых страницах.
Ирэн Вейл.
Марек задержался на нём немного дольше, чем ожидал.
Он помнил женщину по делу, хотя значительно хуже, чем Виктора. Тогда она была скорее причиной нарушения, чем человеком, которым кто-либо в Совете действительно интересовался.
Материалы подтверждали, что отношения продолжались несколько лет, Виктор и Ирэн жили вместе, а сама женщина знала и о его природе, и о существовании вампиров.
Первое требование Совета было предсказуемым: прекратить отношения и восстановить необходимый уровень сокрытия.
Виктор отказался.
Марек листнул дальше и обнаружил то, о чём почти забыл.
На этом Совет не остановился.
Положение Вейла давало ему привилегии, которыми никогда не обладал бы обычный член Камарильи. Никто не собирался объявлять это вслух, однако документы говорили сами за себя: после первого отказа ему не вынесли приговор и даже не отстранили от Совета. Вместо этого начали искать компромисс.
Одним из вариантов стало официально санкционированное обращение Ирэн под контролем Совета.
Для смертной, уже знавшей слишком много, это решало почти все проблемы сразу. Она переставала быть угрозой сокрытию, а Виктор получал возможность сохранить женщину рядом с собой, не нарушая один закон за другим.
Марек остановился на протоколе заседания.
Он помнил сам разговор лишь отрывками. За двадцать лет человеческие слова стирались даже из памяти бессмертного, особенно если в тот момент они казались всего лишь частью дела, исход которого уже начинал становиться очевидным.
Теперь некоторые строки выглядели иначе.
Совет готов санкционировать обращение смертной Ирэн Вейл с последующим периодом обязательного наблюдения.
Ниже был зафиксирован ответ Виктора.
Отказываюсь.
Следующее замечание принадлежало одному из старших членов Совета.
Учитывая обстоятельства, это наиболее благоприятное решение как для вас, так и для неё.
Виктор ответил:
Она не желает обращения.
Марек слегка нахмурился и продолжил читать.
Председатель уточнил, правильно ли Совет понимает, что смертная была ознакомлена с последствиями отказа.
Да.
Понимала ли Ирэн, что после обнаружения связи прежнее положение уже невозможно сохранить?
Да.
Изменилось ли её решение?
Нет.
В протоколе следовал довольно длинный обмен репликами, и только через несколько абзацев один из присутствующих произнёс то, что сейчас заставило Марека задержаться.
Если решение смертной являлось единственным препятствием, Виктор обладал возможностью это препятствие устранить.
Фраза была сформулирована значительно осторожнее, но смысл не требовал пояснений.
Все за тем столом знали, на что способен Вейл.
Он мог не убеждать и не уговаривать Ирэн— достаточно было просто изменить её решение.
Марек перевёл взгляд ниже.
Ответ Виктора оказался длиннее обычного.
Тогда это будет моё решение, а не её.
Марек несколько секунд смотрел на строку.
Вот этого он действительно не помнил.
Забыл он не сам факт отказа — его помнили все, кто имел отношение к делу, — а причину.
За долгую нежизнь Виктор Вейл не раз вмешивался в чужую волю, когда считал это необходимым.
Он не испытывал тех моральных сомнений, которыми молодые вампиры любили окружать разговоры о подобных дарах. Если человек мешал ему выполнить задачу, Вейл устранял чужое сопротивление так же спокойно, как любую другую помеху на пути.
Но с Ирэн он этого не сделал.
Даже когда её отказ от обращения поставил под угрозу их обоих.
Марек продолжил читать уже внимательнее.
Совет предлагал и другие варианты: ограничить контакты, поселить их отдельно, установить наблюдение или временно удалить Ирэн из Праги. Каждый следующий вариант становился менее удобным для Виктора, однако всё ещё оставлял возможность избежать окончательного разрыва с Камарильей.
Вейл отверг их один за другим.
Не повышал голос, не пытался запугивать Совет и не требовал особого отношения. Он просто отвергал условия, которые считал неприемлемыми.
Именно это Марек помнил особенно отчётливо.
Виктор сидел за тем же столом, за которым до этого десятилетиями участвовал в вынесении приговоров другим, и вёл себя так, словно обсуждал чужое дело.
Паники и просьб не было. Виктор прекрасно понимал, к чему всё идёт, но, возможно, до последнего рассчитывал на исключение. Не на очередной компромисс, который предлагал Совет, а на право оставить всё так, как решил он сам.
За слишком долгие годы Вейл привык, что его положение позволяло обходить правила там, где другим пришлось бы подчиниться. Возможно, именно поэтому он до конца не верил, что на этот раз Совет действительно пойдёт дальше угроз.
Марек перелистнул ещё несколько страниц и открыл сведения об Ирэн. Они были значительно скромнее: происхождение, несколько адресов, старые документы, упоминание о травме, после которой женщина почти полностью потеряла слух.
На этом Марек задерживаться не стал.
Для способности Виктора слух не имел решающего значения. Его воздействие не сводилось к голосовой команде, которую следовало физически услышать. Если бы Вейл действительно захотел навязать Ирэн свою волю, отсутствие слуха её бы не спасло.
Значит, дело было исключительно в том, что он этого не хотел.
Марек вернулся к протоколу.
Виктор, способный отнять у неё право выбора, предпочёл принять последствия её собственного решения.
Это плохо сочеталось с тем Виктором, которого Марек помнил, и всё же в каком-то смысле подходило ему идеально.
Вейл всегда считал себя вправе решать, за кого можно сделать выбор.
Ирэн, судя по всему, оказалась исключением.
Марек открыл приложения к делу, и именно там первоначальная мысль о характере Виктора постепенно уступила место тому вопросу, ради которого он вообще сюда пришёл.
Ребёнка не было.
Марек вернулся назад и заново просмотрел отчёты наблюдения, сведения о доме, перечень людей, регулярно находившихся рядом с Ирэн, и показания тех, кто следил за Виктором после начала разбирательства. Девочка нигде не упоминалась.
Не было упоминания беременности, рождения ребёнка или хотя бы подозрения, что у Виктора Вейла и смертной женщины могло существовать общее потомство.
Марек медленно снял очки и положил их рядом.
Двадцать лет назад отсутствие этой информации никого бы не заинтересовало. Совет разбирал вполне конкретное нарушение: один из Пятерых годами поддерживал запрещённую связь со смертной, позволил ей знать слишком много и после обнаружения отказался выполнить распоряжение.
Но теперь перед Мареком лежало дело девочки, которая появилась в приюте практически без прошлого.
Он открыл обе даты рядом.
Исполнение приговора Виктору и Ирэн.
Поступление Софи в приют.
Промежуток оказался небольшим.
Сам по себе он всё ещё ничего не доказывал, и Марек слишком долго занимался расследованиями, чтобы позволить красивому совпадению превратиться в факт только потому, что оно удобно объясняло происходящее.
Но удобных совпадений уже становилось слишком много.
Официальная история об автомобильной катастрофе не имела ни нормальной даты, ни места, ни имён погибших; в детских кошмарах Софи снова и снова появлялся пожар и светящееся кольцо, а теперь рядом с этим стояли имена Виктора Вейла и Константина Вальдштейна, чей фонд спустя годы начал оплачивать образование девочки.
Марек вернулся к последним страницам.
Приговор был сформулирован сухо и занимал значительно меньше места, чем обсуждения, которые к нему привели. Совет исчерпал предложенные варианты и больше не собирался делать исключение даже для Вейла.
Ирэн по-прежнему знала о существовании Камарильи, а Виктор отказался прекратить связь, отверг санкционированное обращение и остальные предложенные ограничения, продолжая сознательно нарушать правила, которые сам обязан был соблюдать как член Совета.
«Приговор был приведён в исполнение огнём.»
Марек медленно перечитал последнюю строку.
Перед глазами почти сразу возникла запись психолога.
Маму и папу забрал огонь.
Марек не стал торопиться с выводом.
Вместо этого открыл заключительный отчёт, составленный после исполнения приговора.
Короткий документ содержал время, подтверждение присутствующих и стандартные отметки о завершении дела. Виктор Вейл — приговор исполнен. Ирэн Вейл — приговор исполнен.
Затем шли распоряжения относительно имущества и останков.
Марек дошёл почти до конца страницы, когда знакомая фамилия появилась снова.
Останки Виктора Вейла по отдельному разрешению Совета были переданы Константину Вальдштейну.
Марек перечитал запись.
На этот раз он не удивился.
Скорее почувствовал, как очередная деталь становится на место рядом с предыдущими.
Константин был ближайшим другом Виктора. Само по себе желание забрать его останки не выглядело подозрительным. Напротив, двадцать лет назад Марек счёл бы это совершенно естественным и, вероятно, именно поэтому никогда не придавал записи значения.
Почти двадцать лет назад рядом с этой записью ещё не стояли приютская папка с вымышленной автомобильной катастрофой, психологические заключения Софи и многолетнее финансирование через фонды Вальдштейна.
Теперь одно имя появлялось слишком часто.
Константин находился рядом с Виктором при нежизни.
Получил его останки после смерти.
А спустя годы незаметно поддерживал девочку, которая сама не знала, откуда появилась.
Марек медленно откинулся на спинку кресла и некоторое время смотрел на фотографию Софи.
Гипотеза уже существовала.
Он мог сколько угодно откладывать её формулировку, однако от этого она не становилась менее очевидной.
Если девочка действительно была ребёнком Виктора Вейла и Ирэн, Совет о ней не знал.
В материалах дела не существовало ни единого намёка на её рождение. Никто не искал ребёнка после исполнения приговора, никто не принимал решение о его судьбе и не обсуждал возможные последствия подобного союза.
Софи просто отсутствовала.
А вскоре после смерти Виктора и Ирэн появилась в человеческом приюте без настоящей истории.
Марек потушил сигарету и снова посмотрел на даты.
Этого было недостаточно.
Прямого доказательства всё ещё не существовало: документы не связывали Софи с Вейлами, анализ крови никто не проводил, свидетелей не было, а кольцо пока существовало лишь в старых рассказах ребёнка о снах. Но если его предположение окажется верным, многое становилось понятнее.
В том числе то, почему кровь Софи привлекла внимание сразу двух вампиров ещё до вмешательства Ноктуса.
Слово «полукровка» возникло само собой, но Марек не позволил ему превратиться в вывод. Пока это оставалось лишь рабочей версией.
Он слишком хорошо знал, сколько ошибок начинается с момента, когда следователь влюбляется в объяснение раньше, чем получает доказательства.
Однако теперь отмахнуться от этой версии он уже не мог.
Слишком многое сходилось в одной точке.
И почти каждая дорога, по которой он шёл последние несколько часов, так или иначе приводила к Константину Вальдштейну.
...
Марек ещё некоторое время смотрел на открытые рядом документы, хотя читать там уже было нечего.
Бумаги дали ему всё, что могли. Дальше начинались вопросы, на которые ни один архив уже не мог ответить.
Марек закрыл последнее дело, потушил сигарету и нажал кнопку внутренней связи.
— Свяжитесь с Ноктусом.
Ответ последовал почти сразу:
— Да, господин Томаш.
Марек снова посмотрел на фотографию Софи, лежавшую поверх тонкой приютской папки.
— Передайте, что я хочу его видеть.
Он помедлил.
— И пусть привезёт с собой девушку.
Связь отключилась.
Марек остался один среди старых дел, дыма и тишины.
Остальное придётся выяснять уже не по бумагам.