Пролог

Не знаю, в какой момент моя жизнь пошла по
наклонной... Наверное, это случилось не в
один миг, а по чуть‑чуть, день за днём, когда
я всё чаще выбирала молчать вместо того,
чтобы попросить о помощи. Где я свернула
не туда? Может, там, на перекрёстке возле
старого парка, где тогда ещё смеялась и
верила, что всё будет хорошо. А может,
гораздо раньше — в тот вечер, когда
впервые подумала: «Я справлюсь сама»,
хотя внутри всё кричало о том, что мне
страшно.
Можно было бы всё исправить? Наверное.
Но сейчас этот вопрос звучит как эхо из
другой жизни — тихий, далёкий, почти
нереальный. А какая теперь разница? Уже
поздно... Слишком поздно... Или мне просто
так хочется думать, чтобы не пытаться
снова?
На краю крыши стоять не то чтобы страшно
— скорее заманчиво. Будто мир вдруг стал
слишком громким, а здесь, на высоте, среди
ветра и дождя, можно хоть на минуту
спрятаться от этого шума. Вот‑вот всё
закончится... И эта мысль не пугает, а
почему‑то успокаивает. Слёзы стекают по
щекам, оставляя мокрые дорожки, и
смешиваются с каплями дождя. Шаг... Ещё
шаг... Кто мог подумать, что моя жизнь
закончится вот так — среди серых туч и
мокрого бетона, под шум ливня?
Закрываю глаза и разжимаю каждый палец
на руке. Перила холодные и мокрые,
скользкие от дождя. Любое неаккуратное
движение — и всё станет проще. Только вот
«проще» не значит «лучше». Эта мысль
мелькает где‑то на краю сознания, но я
отталкиваю её, как отталкивают надоевшего
комара.
— Зачем? — раздаётся вдруг мужской голос
за спиной. Тихий, но такой отчётливый,
будто он пробивается сквозь весь этот шум
дождя и ветра.
Я не оборачиваюсь. Не хочу видеть чьё‑то
лицо, не хочу замечать в чужих глазах то
самое жалостливое выражение, от которого
хочется кричать. Вместо этого начинаю
что‑то бормотать, сама не понимая, что
говорю, потому что на этот простой вопрос
нет ответа. Или он есть, но такой тяжёлый,
что его не поднять:
— Я... Я просто...
— А ты подумала о тех людях, которые тебя
любят? Как они будут жить с этим? — он не
умолкает, и в его голосе нет ни упрёка, ни
осуждения — только тревога. Такая
искренняя, что от неё хочется плакать ещё
сильнее.
— У... У меня никого нет, кто бы мог любить
меня... — заикаюсь, и слёзы льются уже не
ручьём, а водопадом, смывая остатки той
гордости, которая столько дней держала
меня на ногах.
— Неправда, — твердо говорит он. — Есть
люди, которые тебя любят и хотят, чтобы ты
жила. Даже если ты сейчас не видишь их,
даже если тебе кажется, что ты совсем одна.
И тут что‑то внутри меня лопается — как
натянутая струна, которая больше не может
выдерживать напряжение. Я срываюсь на
крик, и этот крик копился во мне годами,
душил меня, сжимал сердце в тугой узел:
— КТО?! КТО ЭТОТ ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ
МЕНЯ ЛЮБИТ И ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я ЖИЛА?!
НЕТ ЕГО!
Ноги становятся ватными, будто из них
вынули кости, а руки — почти невесомыми,
чужими. Мир сужается до холодных перил,
до капель дождя, до этого крика внутри. Как
вдруг моя рука соскальзывает. Ещё секунда
— и я бы упала, растворилась в этом сером
дожде, исчезла.
Но не исчезла.
Потому что он успевает. За одно мгновение
— будто время на секунду замерло, чтобы
дать ему шанс — он подбегает к перилам,
хватает меня за руку и тянет на себя. Мы
оба теряем равновесие и падаем на
холодный бетон, но сейчас это не важно.
Важно только то, что я жива. И что он здесь.
Мы лежим, тяжело дыша, а дождь стучит по
крышам, по асфальту, по нашим волосам,
смывая что‑то старое, тяжёлое. И где‑то
среди всех звуков я вдруг слышу тихий
голос:
— Ты не одна. Слышишь? Не одна. Давай
просто посидим тут, пока дождь не
закончится. А потом придумаем, что делать
дальше.
И впервые за долгое время мне хочется ему
поверить.