Глава 2

Я не понял сразу, что умираю.

Дом тёти Люси стоял на краю леса, такой же чужой и механический, как она сама. Деревянные стены, черепичная крыша, окна, выходящие на детскую площадку — всё это казалось декорацией, которую поставили специально для меня. Я зашёл внутрь, осмотрел статуи, книжные полки, иероглифы на стенах, и всё, что я чувствовал — это пустоту. Глухую, ватную, невыносимую.

— Хочешь выспаться? — спросила Люси, и её механический голос прозвучал как приказ.
Я кивнул. Поднялся на второй этаж, нашёл комнату, которая ждала меня — свежее бельё, сложенные стопкой книги, портфель, пенал, карандаши. Всё готово. Словно они знали, что я приду. Словно они ждали этого дня годами.Я лёг на кровать, уставился в потолок и закрыл глаза.
Быстро найду спутника и вернусь домой, — сказал я себе. — Легко.
Это была последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту.Проснулся я от того, что не мог дышать.В груди что-то сжалось, будто невидимая рука схватила мои лёгкие и сдавила. Я открыл рот, пытаясь втянуть воздух, но горло перехватило спазмом. Я сел на кровати, вцепившись в простыню, и понял, что не помню, где нахожусь.Стены. Белые стены. Гладкие, холодные, без единого окна.Нет.Я моргнул. Стены были деревянными, на них висели картины, в углу стоял шкаф. Это не та комната. Не та. Но сердце уже заколотилось, и мысли понеслись вскачь, сшибая друг друга.Ты заперт. Ты снова заперт. Год в четырёх стенах. Никто не придёт. Никто не откроет. Ты будешь кричать, и никто не услышит. Ты будешь биться головой о стену, и никто не придёт. Ты сойдёшь с ума. Ты уже сошёл. Ты никогда не выйдешь отсюда. Никогда. Никогда. НИКОГДА.
Я зажал уши руками, но голос в голове не замолкал. Он звучал громче, чем мой собственный, громче, чем стук сердца, громче, чем вой сирены, который мне мерещился в тишине.Я сполз с кровати, упал на пол, прижался спиной к холодной стене. Половицы дрожали подо мной — или это я дрожал? Я не мог понять. Мои руки тряслись так сильно, что я не мог сжать их в кулак. По лицу текло что-то горячее, но я не плакал. Я не мог плакать. Я только дышал, или пытался дышать, или забыл, как это делается.
Вдох. Выдох.
Я слышал чей-то голос. Тонкий, далёкий, похожий на скрип старой двери. Он повторял одно и то же, и я цеплялся за этот звук, как утопающий за соломинку.
— Ванеско. Ванеско. Дыши. Раз-два-три.

Я открыл глаза. Надо мной стояла Люси. Её стеклянные глаза смотрели пусто, но в механическом голосе было что-то, что заставило меня замереть. Она считала. Раз-два-три. Раз-два-три. Медленно, равномерно, как маятник.Я начал дышать в такт. Вдох — раз-два-три. Выдох — раз-два-три. С каждым циклом голос в голове становился тише, сердце билось ровнее, мир переставал распадаться на куски.Через десять минут я сидел на полу, прислонившись к стене, и чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Люси стояла рядом, не двигаясь, не говоря ни слова. Она просто ждала.
— Это часто бывает? — спросила она.
Я не понял сначала. Потом кивнул.
— В той комнате. Когда меня заперли. Это началось там.
— Панические атаки, — сказала Люси. — Я зафиксировала. Твоё сердцебиение превышало норму на двести процентов. Дыхание — на сто пятьдесят. Ты мог потерять сознание.
— Я знаю, — прошептал я. — Я привык.
— К этому нельзя привыкнуть.
Я не ответил. Она была права. К этому нельзя привыкнуть. Но можно научиться выживать. Я выжил год в пустой комнате. Я выживал после каждой атаки, когда тени сгущались и я не понимал, где реальность, а где бред. Я выживал, когда волосы поседели от страха, когда голос сорвался от криков, которых никто не слышал.Я выжил. Но зачем?Утро наступило слишком быстро.Я не спал больше. Сидел на кровати, сжавшись в комок, и смотрел, как светлеет небо за окном. Солнце поднималось медленно, неохотно, и его лучи падали на стены, на пол, на мои руки, которые всё ещё дрожали.Я посмотрел на браслет. Он был тёплым, живым. Единственное, что напоминало мне, кто я.Звезда, — подумал я. — Я звезда. Я светился. Я был нужен. Я был важен.А теперь я сидел на чужой планете, в чужом доме, и не знал, как жить. Как дышать. Как быть человеком, когда внутри тебя всё ещё горит звёздный огонь, но никто этого не видит.
— Ванеско, завтрак, — голос Люси донёсся снизу.
Я не хотел есть. Я не хотел вставать. Я не хотел ничего. Но я встал. Потому что если я останусь в этой комнате, я снова провалюсь в тот год, в ту темноту, в то безумие. А я поклялся себе, что больше никогда туда не вернусь.Спускаясь по лестнице, я чувствовал, как ноги становятся ватными, как голова кружится, как перед глазами плывут пятна. Я схватился за перила, замер, переждал.
Вдох. Выдох.
На кухне пахло чем-то горячим, острым, незнакомым. Люси поставила передо мной тарелку с чем-то жёлтым, длинным, похожим на червей.
— Что это? — спросил я, садясь.
— Макароны, — ответила она. — Ешь.
Я взял вилку, подцепил несколько штук, поднёс ко рту. Вкус был странным — не плохим, но чужим. Всё здесь было чужим.Я съел несколько кусочков, и желудок скрутило спазмом. Я отодвинул тарелку.
— Не голоден.
— Ты должен есть, — сказала Люси. — Твоё тело нуждается в энергии.
— Моё тело привыкло к свету звёзд, а не к этой… еде.
Люси замолчала. Её механические глаза смотрели на меня, и в их пустоте мне почудилось что-то похожее на сочувствие.
— Я знаю, — сказала она. — Но ты на Земле. Здесь нужно есть, чтобы жить.
— А если я не хочу жить?
Слова вырвались раньше, чем я успел их остановить. Я замер, глядя на свои руки, которые сжимали вилку так сильно, что костяшки побелели.Люси не ответила. Она просто убрала тарелку, поставила передо мной стакан с водой и отошла к плите.Я смотрел на воду, на своё отражение в её поверхности. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы, которые когда-то были рыжими, а теперь стали белыми — белыми, как свет умирающей звезды.
Я умираю, — подумал я. — Медленно, по кусочкам. И никто этого не замечает.
День тянулся бесконечно.Я ходил по комнатам, трогал стены, книги, статуи. Всё было настоящим, и всё было чужим. Я открыл окно, вдохнул холодный воздух, посмотрел на детскую площадку, где смеялись дети. Они были маленькими, шумными, живыми. Они не знали, что за ними наблюдает звезда, которая забыла, как светить.Я закрыл окно, сел на пол, обхватил колени руками.Мысли возвращались к одному и тому же. Год. У меня есть год. Если я не найду спутника, я погасну. Растворюсь в воздухе, как не было. И никто не вспомнит.Может, это к лучшему? — спросил голос в голове. Он был тихим, вкрадчивым, похожим на моё собственное дыхание. — Кому ты нужен? Ты даже не человек. Ты ошибка, которую выбросили на чужую планету. Ты никому не нужен. Ни матери. Ни отцу. Никому.Я зажал уши, но голос не замолкал.Ты помнишь, как они заперли тебя? Целый год. Никто не пришёл. Никто не открыл дверь. Ты разговаривал сам с собой, потому что больше не с кем было. Ты видел тени, потому что твой мозг сходил с ума от одиночества. Ты ненормальный. Ты сломанный. Ты ни на что не годен.

— Заткнись, — прошептал я. — Заткнись.

Ты не сможешь найти спутника. Ты даже говорить с людьми не умеешь. Ты будешь стоять в углу и молчать, пока они смеются, пока они живут, пока они забывают, что ты существуешь. А потом ты умрёшь. И никто не придёт на твои похороны, потому что хоронить некого. Звёзды не хоронят. Их просто… выбрасывают.Я закричал.Не громко — сдавленно, сквозь зубы, чувствуя, как рвётся горло.
Я бил кулаком по полу, пока костяшки не раскровенились, и не чувствовал боли. Только пустоту. Глубокую, бездонную, которая засасывала меня, как чёрная дыра.Я не знаю, сколько я так просидел. Час. Два. Вечность. Пришла Люси, посмотрела на мои руки, на моё лицо, и молча принесла аптечку. Она обработала раны, замотала бинтами, и я смотрел на её железные пальцы, которые двигались аккуратно, почти нежно.
— В той комнате, — сказал я, — я начал видеть тени. Они приходили ночью. Стояли в углах, смотрели на меня. Я знал, что их нет. Но я видел их. Я говорил с ними.
Люси молчала.
— Я думал, что схожу с ума, — продолжил я. — Может, так и было. Я не спал неделями. Я переставал есть. Я забывал, как меня зовут. Я забывал, что я звезда. Я забывал всё. А они не открывали дверь.
— Твои родители хотели, чтобы ты усвоил урок, — сказала Люси.
— Урок? — я поднял на неё глаза. — Какой урок? Что я никому не нужен? Что моя жизнь ничего не стоит? Что меня можно запереть и забыть, как старую игрушку?
Люси не ответила. Она закончила перевязывать мои руки, убрала аптечку и вышла.Я остался один. Смотрел на бинты, на которых проступала кровь, и чувствовал, как где-то глубоко, в самом центре, где когда-то горела звезда, зажигается что-то другое. Не свет. Не надежда. Что-то тёмное, тяжёлое, что не давало мне упасть.
Злость.
Я был зол на родителей. На Солуса, который читал мне сказки, а потом запер в клетке. На Венеру, которая улыбалась, когда затягивала браслет на моей руке. На себя — за то, что не смог вырваться, не смог убежать, не смог быть сильнее.Я встал, подошёл к зеркалу, которое висело на стене, и посмотрел на своё отражение. Бледное лицо. Седая голова. Глаза, в которых погас жёлтый, остался только синий — холодный, чужой, нечеловеческий.
— Я не сломан, — сказал я своему отражению. — Я просто… другой.
Отражение не ответило. Но мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то, чего не было раньше. Не страх. Не боль. Решимость.Я не знал, смогу ли найти спутника. Не знал, смогу ли говорить с людьми. Не знал, выживу ли. Но я знал одно: я не сдамся. Я не позволю им выбросить меня, как ненужную вещь. Я не позволю себе погаснуть, не оставив следа.Я посмотрел на браслет. Он мерцал слабо, но ровно.
— Один год, — сказал я. — Этого достаточно.
Внизу хлопнула дверь. Люси что-то готовила на кухне, и запах еды поднимался наверх, смешиваясь с запахом дождя, который начинался за окном.Я взял со стола папку с документами, открыл её, посмотрел на фальшивое имя, на фальшивую дату рождения, на фальшивую жизнь, которую мне предстояло прожить.Ваня Синий, — прочитал я. — Родился 7 сентября 2007 года.Я закрыл папку, положил в портфель, который стоял у двери.Завтра я пойду в школу. Завтра я начну искать спутника. Завтра я научусь быть человеком.А сегодня я просто буду дышать. Вдох. Выдох. Раз-два-три.
Вдох. Выдох. Раз-два-три.
Я жив. Пока жив. И этого достаточно.