У Т/И случился Overblot

Хартслабьюл.
Риддл Роузхартс.

–Off with Your Head! (Отрубить голову!) ... Прости. Я не дам тебе пойти по моему пути. Если ты не можешь остановиться сам, я сделаю это за тебя!
*Риддл никогда не считал себя самым внимательным. Ну правда, кто бы мог подумать, что в человеке может что-то «щёлкнуть»? Обычно для перемен нужен либо удар по голове, либо очень долгий и нудный разговор. А Риддл не любил нудные разговоры.
Поэтому он заметил изменения в тебе не первым. И даже не вторым. Наверное, пятнадцатым. И то случайно.
В один из самых обычных учебных дней (таких скучных, что даже часы, казалось, зевали) Риддла попросили отнести несколько вещей новому преподавателю от другого преподавателя — ведь наверняка Риддл знал всё уже наперёд. Преподавателя он, к своему удивлению, узнал.
— Мир тесен, — подумал Риддл. — Или это колледж так тесен? Или коридоры...
Он шёл по коридорам Нового Ворона, погружённый в свои мысли. Наверное, думал об уроке или о том, как учитель объясняет тему, которую он уже знает назубок. И вдруг заметил, как кто-то промчался мимо него с такой скоростью, будто за ним гнался сам директор Кроули с проверкой. Этот кто-то прижимал руку ко рту, а прямо рядом, как назло, находился туалет.
— Удачное совпадение, — подумал Риддл. — Или не очень.
Только вот когда он разглядел лицо, то сразу понял, кто это был.
— Т/И! Прошу тебя, не бегай по коридорам! — крикнул он вслед. Он всегда выступал злым, но кто мог научить его такой привычке быть правильным.
Но не успел закончить фразу, как из туалета донёсся крайне неприятный звук. Тот самый, который любой нормальный человек предпочёл бы не слышать никогда. Стошнило? Или просто не очень? Судя по звуку‐‐– очень даже.
Риддл постоял секунду, подумал: «Я глава общежития, я обязан... но с другой стороны, там же туалет...» – и всё-таки пошёл следом.
Он нашёл кабинку. Твою кабинку. Поборол неуверенность (а она была, потому что, скажем честно, кто любит стучаться в туалетные кабинки?) и постучал.
— Т/И, у тебя там всё хорошо? — проговорил Риддл голосом, который должен был звучать спокойно, хотя он на самом деле нервничал и беспокоился.
А кто не будет беспокоиться? Есть же правила: если ученикам плохо, они идут к доктору или в лазарет. А не сидят на кафельном полу в обнимку с унитазом.
— Какого хрена? — тут же услышал Риддл тихий голос.
Они были в туалете одни, так что слышно было всё. Каждое слово, недовольное мычание. Риддл даже не нашёлся, что ответить. Он просто опустил взгляд и увидел под дверью твои ноги. Ты стоял на коленях возле унитаза.
— Чем богаты, тому и рады, — мрачно подумал Риддл. — Не завидуйте.
Спорить было бесполезно. Беспокойство уже поднялось и превратилось в нечто большее. Он был готов снести голову и наказать за непослушание, но какое правило бы он тебе дал? За то, что не открыл в туалете? Все бы подумали, что Риддл просто не сдержался, и смеялись бы над ним! Но он отбросил свои мысли в сторону.
Плохое состояние переросло в настоящее беспокойство. А это, как известно, первый шаг к тому, чтобы начать делать глупости.
— Т/И... открой дверь... Т/И!
Но после своих слов он не услышал ни слова, ни звука — самое страшное, что могло быть.
Риддл вздохнул глубоко, со значением. А потом нарушил личное пространство. Достал свою ручку и открыл ею замок.
Да-да, та самая ручка. Которой он раньше ругал студентов из общежития за этот трюк. «Это непедагогично», — говорил он им. «Ты что, шпион из дешёвого кино?» — возмущался он. А теперь сам, как Джеймс Бонд, только постыдно занимался непотребствами.
— Вот так всегда, — подумал Риддл, щёлкая замком. — Критикуешь других, а потом делаешь то же самое.
Т/И вырвало какой-то чёрной массой. Она совсем не была похожа на обычную смесь с продуктами. Если честно, она вообще не была похожа ни на что, что Риддл видел раньше. А он видел многое: ребёнком ведь был, и его часто тошнило.
Риддл присел на корточки и положил тебе руку на лоб. Весь потный, будто температура превышала норму. С таким жаром обычно либо умирают, либо превращаются в дракона.
Он попытался помочь тебе встать. Но твои ноги были ватными и дрожали. Всё тело дрожало.
Риддл подумал: «Как же ты до этого докатился?» — но вслух ничего не сказал.
Это был первый звоночек, которого он не ожидал.
Потом тебе снова стало плохо. И снова. Риддл уже начал напрягаться всерьёз. Не то чтобы он раньше не напрягался, но теперь напряжение достигло уровня «я сейчас сам вырву от переживаний».
После очередного приступа рвоты он помогал тебе и вдруг заметил на твоей шее странные штуки. Это были трещины!
Настоящие трещины, как на старой глиняной кружке, которой пользуются уже лет сто.
— Стой. Не двигайся! — голос Риддла был холодным и тихим.
И это, как известно, страшнее, чем крик. Когда человек кричит, он зол. Когда говорит тихо, он собирается что-то сделать. Обычно не очень приятное, как пассивная агрессия.
Роузхартс аккуратно и твёрдо отодвинул воротник твоей формы и разглядел трещины. Потом сделал шаг назад, чтобы видеть твоё лицо. Ты повернулся к нему и хмуро посмотрел с таким видом, будто он был виноват во всех бедах мира.
— Сколько раз ты падал в обморок на моей памяти? — спросил Риддл голосом американского сержанта.
Знаете такой голос? Когда вот-вот закричат на солдат для психологической закалки. Чтобы новобранцы учились выполнять приказы в условиях стресса, высокого шума, страха и неразберихи боя. Вот такой голос.
— Два. А сколько раз до этого? Почему ты не сказал мне, что это не просто слабость?! Я – глава общежития! Моя обязанность – следить за состоянием студентов. А ты... Ты доверился тем, кто тебя проигнорировал!
От злости на медперсонал и от вины. Потому что Риддл, хоть и был строгим, всегда считал: если кому-то плохо, это его проблема. А теперь оказалось, что он просто не заметил. Как не заметили другие, может, и Дьюс с Эйсом не заметили?
— Я сам отведу тебя в лазарет! Хоть сорок раз. И если главный медбрат снова ничего не найдёт, то я лично свяжусь с директором Кроули. Этого не должно было случиться с тобой, но раз уж случилось. я не...
Его голос стал тише, он что-то пробубнил.
На самом деле это звучало как угроза младшего ребёнка, который ставит ультиматум.
— Страшный парень, — подумал бы любой на твоём месте и был бы абсолютно прав.
Он взял тебя за руку чуть крепче, чем нужно.
— Трещины на шее не появляются просто так. Если ты... если с твоим телом творится что-то — я должен знать. Потому что...
Он замолчал, отводя взгляд. Мальчик застеснялся.
Потом добавил чуть тише:
— Потому что ты не обязан пойти к доктору, который поможет тебе, без помощи тебе будет хуже
Риддл в этот момент почти наверняка думал о своём прошлом. О том, как мать требовала от него быть «полезным», игнорируя его состояние. О том, как его собственное тело когда-то не слушалось, а ему говорили: «Возьми себя в руки».
Он не позволит этому повториться с тобой. Даже если для этого придётся переругаться со всей администрацией колледжа.
После того как Т/И снова оказался в лазарете, Риддл вообще развернул бурную деятельность. Он рассказал об инциденте и твоему классному руководителю, и директору. Кабинет директора, говорят, трясся так, будто там землетрясение случилось. А может, и случилось, Риддл – он такой.
Когда он зашёл со всеми в лазарет и увидел тебя... в общем, зрелище было не для слабонервных. Ты стоял раздетый по пояс, в одних шортах (Идию, кстати, тоже запрягли помогать — мол, «человек без магии, ты хоть что-нибудь понимаешь?», а Идия только вздохнул и пошёл калибровать приборы). На шее, на кистях, на ахиллесовой части — везде трещины. И если нажать, то тебе было слишком больно, как будто рана не зажила. А из трещин текла чёрная масса, не кровь и не гной, а как будто моторное масло . Что-то совершенно непонятное.
Лицо Риддла стало ещё более тревожным, если такое вообще возможно.
— Тяжело, — подумал он. — Тяжело понимать, что с таким студентом случилось нечто подобное.
Тут надо немного пояснить, что вообще произошло,а произошло вот что:
Из-за не понятного S.T.Y.X. им пришлось забрать Т/И в здание. Риддл и Т/И были хорошими друзьями, поэтому Риддлу разрешили иногда писать сообщения. Ну, как «разрешили» — он просто взял и написал. Кто ему запретит?
Он писал в группу префектов, иногда спрашивая, как твоё самочувствие, и очень кратко рассказывал, что произошло, когда тебя нет. «Кратко» — это значит: «Всё плохо, но держимся. У нас тут приехал певец и прочее, а ты поправляйся». Певец, кстати, был шикарный. Ты пропустил действительно крутые новости, один раз не пошёл в школу.
Но дело даже не в новостях. Дело в том, что твоё тело, слабее, чем у других, намного слабее, и с этим нужно было что-то делать.
Протокол «Троянский контейнер» (неофициальное название — потому что официальное никто не выговорит).
Т/И становится временным живым буфером между источником Блота (его собственными эмоциями и накопленной чужой тьмой) и кристаллом-накопителем. S.T.Y.X. использует технологию, обратную той, что питает их реакторы: не извлекать Блот из магов, а пропускать его через немагического носителя для фильтрации.
В общем, звучит страшно. А на деле ещё страшнее. Сначала было легче, Т/И поместили в вакуумную капсулу, похожую на ту, где когда-то содержали Маллеуса и других префектов. Но была разница: капсула подключена не к системе подавления магии, а к матрице перехвата эмоциональных спайков, Идия собственноручно калибровал датчики. Очень старался, даже языком от усердия прищёлкивал. Нужно было отличать «фоновую тьму» (безопасно) от «критических выбросов» (смертельно). Идия справился бы, конечно, но процесс занял три часа, и он после этого пил газировку и ни с кем не разговаривал. Вот только были ещё и побочки: Т/И слышал в капсуле усиленное эхо своих мыслей. Это сбивало с толку, но помогало Идии отследить момент, когда Блот начнёт атаковать личность. Представьте, что вы сидите в банке и слышите каждую свою мысль трижды. А потом ещё раз. Уже не очень весело, правда? Можно спорить с самим собой, сделать увлекательную беседу.
В левое предплечье Т/И (нерабочую руку, чтобы не мешать) вживили биосовместимый кристалл размером с ноготь. Он был выполнен из того же материала, что и накопители Блота в реакторах S.T.Y.X., но с двумя отличиями. Отличие первое, внутри: микроканалы, имитирующие кровеносные сосуды. Отличие второе, снаружи: слой, блокирующий «жажду» кристалла. Чтобы не высасывал Блот принудительно, а только когда надо.
Кристалл был пассивен, пока Т/И спокоен. Но как только датчики фиксировали всплеск отчаяния, гнева или страха, он открывал поры и начинал втягивать Блот из крови и лимфы.
Раз в 6–8 часов кристалл наполнялся до предела. Если не опустошить его, он превращался в мину. Блот выплеснулся бы обратно с удвоенной силой. А это, как вы понимаете, было бы очень плохо. Похоронили бы — не откопают.
Т/И садился в кресло, напоминающее стоматологическое. Все знают, как приятно сидеть в стоматологическом кресле? Вот и Т/И знал. Идиа подключал к кристаллу переносной откачиватель, устройство с ручной помпой, похожее на старинный насос для крови. «Антиквариат», — гордо говорил Идия. «Ужас», — думал Т/И.
Откачиватель перекачивал чистый Блот в сменные кубы. Кубы были одноразовыми, потому что после разрядки куб становился радиоактивно-токсичным. Их хранили в свинцовом контейнере и молились всем богам, чтобы он не открылся.
Сначала, резкий холод в руке,кристалл высасывал тепло вместе с Блотом. Затем, опустошение, похожее на потерю сознания на секунду. После, дикая усталость и металлический привкус во рту,
параллельно с кристаллом Т/И носил на запястье массивный браслет из чернёной стали. Это был не магический амулет и не украшение (хотя смотрелось стильно). Это был нейроинтерфейс, посылающий микрозаряды в височную долю.
У него была функция приглушать самые яркие эмоции до «серого шума». Т/И переставал смеяться искренне, плакать навзрыд, злиться до дрожи. Всё становилось «нормально, в принципе». Как серая стена. Как бесконечный дождь без грома, как в Лондоне. Как чай без сахара, вроде чай, а вроде и не чай.
Шрауд предупредил строго: если снять браслет дольше чем на пять минут  кристалл переполнится за сорок секунд, сорок секунд. Это меньше, чем длится реклама. Это меньше, чем успеваешь сказать: «Ой, а что это тут такое?»  и всё.
Пятьдесят дней Т/И не было в колледже. Пятьдесят дней длиной в вечность, Риддл каждый раз заходил в группу префектов, видел пустое место на твоём стуле и вздыхал. Иногда он писал в чате: «Как ты?» — и получал короткое: «Норм».
«Норм» в такой ситуации означало всё что угодно, кроме «нормально».
Но вот однажды о чудо! –- Т/И вернулся.
Риддл шёл по коридору, задумавшись о том, почему в колледже никогда не бывает тихо, и вдруг увидел тебя.
Риддл только улыбнулся. Ты одарил его той же улыбкой. И весь мир вдруг стал чуточку светлее. Даже серые стены как-то потеплели.
— Думаю, тебе поможет моё свободное время в старых темах для тебя, — проговорил гордый Риддл.
Он видел, что тебе лучше. И тех трещин на шее уже не было. «Слава богам, — подумал Риддл. — Хотя я в них не особо верю. Но на всякий случай — слава».
Он не сказал тебе, как боялся. Как по ночам не спал, думая: «А вдруг что-то пойдёт не так?» Как проверил все протоколы безопасности. Как поговорил с Идией и убедился, что кристалл работает стабильно.
А потом они пошли пить чай, с мятой, потому что Риддл настоял.
— Это полезно, — сказал он.
— Тошнит от неё, — ответил Т/И.
— Привыкнешь, — отрезал Риддл тоном, не терпящим возражений.*

Октавинелль.
Азул Ашенгротто.

—...Ты... Ты только что сломал мои очки?
*С самого первого дня все считали тебя странным, потому что ты почему-то молчал, хотя на самом деле тебе просто не давали право говорить, перед тобой была только эта дурацкая «𝚂𝚢𝚜𝚝𝚎𝚖», которая неизменно показывалась тебе сверху в виде двух маленьких букв «⌨», и это было всё, на что ты мог рассчитывать, тогда как любую попытку сделать что-то по-своему пресекала неизвестная сила, которая дёргала тебя за ниточки, как будто марионетку.
Раньше Т/И ещё пытался писать или хотя бы как-то самостоятельно отвечать на вопросы друзей, но всё было тщетно – они вообще ничего не видели и не слышали, будто перед ними стояла не живая душа, а пустое место с парой глаз, и это выматывало Т/И до такой степени, что даже спать он ложился с чувством, будто его выжали как лимон, но толку с того, заснуть так и не мог.
И вот снова сегодня Т/И оказался с Азулом; пусть все вокруг считали тебя тихоней и интровертом, готовым промолчать в любой ситуации, но внутри это выматывало так, что хотелось если не закричать, то хотя бы стукнуть кулаком по столу, что, впрочем, потом и случится.
Только спустя какое-то время тебе дали немного свободы, но всё равно держали, как собаку на коротком поводке: позволили писать, дали чуть больше свободы действиям, даже разрешили иногда прогуливать колледж и иногда не есть и это было таким неожиданным удовольствием, что на душе стало почти приятно, словно тебе наконец бросили кость после долгой голодовки.
И вот сейчас, сидя за столом перед Азулом в «Монстро Лаунже» а на дворе был уже вечер, и вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь далёкими голосами из соседних залов , им обоим предстояло сделать кое-что важное, хотя никто толком не помнил, что именно.
— Итак, прежде чем мы начнем, давай сразу расставим точки над i, — произнёс Азул с той самой идеальной улыбкой, которая одновременно и радовала глаз, и наводила на мысли о змеях в человеческом обличье. — Я не привык делать работу за других, но и провалить проект из-за чужой халатности не намерен. Ты будешь выполнять ровно ту часть, которую я тебе отвожу. Справишься, получишь свою долю похвалы и высокий балл. Обойдёшь условия... мы пересмотрим наше сотрудничество. Договорились?
Но говорить с таким человеком, как Азул, было утомительно до зубной боли он так накручивал, так накручивал, что в итоге начинали болеть не только уши, но и виски, а спина покрывалась неприятным холодком, потому что ты уже знал: сейчас начнётся старый, как мир, спектакль.
Перед тобой, как по волшебству, возникли два ответа: «Да! Я согласен!» и «Давай с чего начнем?» — два разных ответа, которые на самом деле означали одно и то же: тебя снова используют, всё идёт по кругу, каждый даёт себе слово, что больше не попадётся, а ты в итоге всё равно оказываешься той самой собакой, которая безропотно выполняет чужие указания, даже если внутри всё кипит от возмущения.
И тогда Т/И, не выдержав этого бесконечного театра абсурда, с силой ударил по столу, да так, что напитки, которые он сам же и купил, жалобно звякнули и едва не разлились, а голова у него пошла кругом от смеси злости и облегчения, потому что он наконец-то показал знак отказа, просто покачав головой с самым непреклонным видом, на который только был способен.
От неожиданности Азул вздрогнул и не только он, даже какой-то бедолага в дальнем углу зала дёрнулся от этого внезапного грохота, будто над его ухом разорвалась петарда.
— Я не ослышался? — Азул был удивлён настолько, что его идеальная маска вежливости дала трещину, и он тут же начал возмущаться, повышая голос ровно на полтона, ровно настолько, чтобы собеседник понял всю серьёзность момента, но посторонние не обернулись. — Ты только что буквально хлопнул по столу и теперь трясёшь головой, как норовистый мул. Позволь узнать, что именно тебя не устраивает? Мои аргументы? Распределение задач? Или ты просто решил сегодня продемонстрировать характер?
Азул на мгновение замер, его рука с ручкой застыла в воздухе, словно стрела, пущенная на полпути к цели, а потом он медленно поднял взгляд на Т/И, прищурившись за стёклами очков с таким видом, будто пытался разглядеть в собеседнике что-то невидимое простому глазу; он поправил стакан (кстати, совершенно пустой, что делало этот жест особенно комичным), снова взглянул на тебя, после чего отложил ручку с преувеличенной осторожностью человека, который боится, что у него украдут последнюю драгоценность, сложил руки на груди и замер в ожидании тон при этом оставался вежливым, но с такими металлическими нотками, что становилось ясно: сейчас начнётся торг, и победителем из него выйдет только один.
Однако Т/И, не тратя времени на пустые препирательства, резко выхватил ручку прямо из-под носа Азула и схватил салфетку из салфетницы — это была не самая большая проблема в его жизни, потому что бывало и хуже, и ему уже приходилось писать свои мысли на туалетной бумаге, когда ситуация становилась совсем отчаянной.
Азул, увидев этот дерзкий манёвр, машинально потянулся, чтобы забрать ручку обратно, но наткнулся на такой острый взгляд Т/И, что на секунду заколебался, а затем тяжело вздохнул, признавая временное поражение.
— Это моя ручка, — недовольно проговорил парень, поправляя очки с таким видом, будто это действие могло вернуть ему утраченное достоинство, он был явно сбит с толку, потому что его идеальный сценарий под названием «ты говоришь — я торгуюсь» рухнул в одно мгновение, и теперь ему приходилось импровизировать, а импровизация никогда не была его сильной стороной.
Он подался чуть вперёд, пытаясь заглянуть через стол, чтобы увидеть, что именно ты там такое важное пишешь на этой несчастной салфетке, и в его голосе постепенно исчезала та приторная вежливость, которой он обычно приправлял каждое слово, уступая место искреннему, почти детскому непониманию происходящего.
И тут Азул задумался, он принялся вспоминать, когда в последний раз ты вообще вёл себя так открыто, и хотя в голове было смутно, как в старом забытом сне, одно он помнил точно: это случалось часто, Т/И постоянно пытался махать руками как немой актёр в театре пантомимы, чтобы на него обратили внимание, всё это было, и это было часто, но почему-то всякий раз проходило мимо его сознания, будто кто-то невидимый стирал эти воспоминания.
Лицо Азула медленно менялось: сначала рассеянное, потом более серьёзное, а под конец и вовсе хмурое, это зрелище можно было сравнить разве что с одной старой легендой из Академии Меча, где рассказывалось о невинной принцессе, выросшей в морской глуши в попытке спастись от проклятия злой ведьмы, но когда чары всё же настигли её, она не утратила веры и, как гласит легенда, волшебство рассеялось силой истинной любви (от этой сентиментальной истории Азул мысленно закатил глаза, хотя и продолжал поглядывать на салфетку в ожидании, долго ли ещё ты будешь там строчить свои откровения).
За время этих размышлений Азул насчитал уже больше десяти случаев, когда ты пытался возразить или остановить их, и тогда, если подумать,, это были поистине ужасные моменты, такие, после которых хотелось принять ванну и не выходить из дома как минимум неделю.
Но вот его размышления прервал негромкий щелчок ручки, возвращающейся в закрытое положение, и Азул,  очнувшись ото сна, тут же принял свой обычный боевой настрой.
— Ну-с, посмотрим, что за послание в бутылке выбросило мне море… — произнёс он, после чего тут же перевёл взгляд на Т/И, который в ответ смотрел на него с таким выражением, будто хотел сказать: «Ну давай, наслаждайся представлением».
На бумаге, как и следовало ожидать от человека, который так долго терпел молчание, должно было быть много текста, возможно, даже целая исповедь на нескольких страницах,  но когда Азул наконец посмотрел на салфетку, он увидел там только несколько слов и замер, потому что реальность в очередной раз оказалась куда изобретательнее любых его ожиданий.
《■■■■
■■ ■■■■■ ■■■■. ■■ ■д■■а■ ■■ ■■■, я — ■■■■. ■■■ твоей ■помощи■.
Ты ■■■■■■ ■■■■■ взять всё на себя, потому что ■■ доверяешь ■■■■. Как всегда.
■■ ■ ■■■■■ ■■■, ■■■ ■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■  ■■■х ■о ■■■■■, ■■■■ ■■■ ■■■ ■■■■ ■■■ ■■р■■.
■■■ ■ ■о■ ■■■■■ ■■ ■■■■шы■ ■ ■■■■■■■■■ ■■■б■■■осс, ■■■■ твой план ■■■■, п■■■■ ■■■ ■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■.
■ ■■ ■■■■ ■■■■■■■. ■ ■■■■ ■■р■■■■. ■■■е■■ ■■■■ ■■■ ■■■.
■■■■ ■■■■в■■о, ■ ■■с■■ х■■■■ ■■■■■д ■■■ен. ■ ■■■■■ ■■■ ■■■■■ — ■■■■.》
Азул молча взял салфетку, поднёс её к глазам, повертел, поправил очки, потом снял их, протёр стёкла специальной тряпочцей (которую всегда носил с собой в кармане жилета — и ведь кто-то назовёт это паранойей, но он предпочитал слово «предусмотрительность»), надел снова, но результат остался тем же, потому что он по-прежнему не видел текст, он не видел ни единого слова из тех, что Т/И вывел на бумаге, словно кто-то взял и стёр реальность с этого клочка.
—Что за..? — пробормотал он, поднося салфетку к лампе, но там ничего не было, хоть глаз выколи, и тогда он перечислил варианты с интонацией человека, который привык, что мир подчиняется ему, а не наоборот:
–Проклятие? Дефект оптики? Или... ты так специально пишешь? — голос его звучал растерянно, потому что он не привык к тому, что его драгоценная «суперсила», он же врождённая наблюдательность и патологическая осторожность, даёт сбой, причём такой позорный, что даже проверять-то толком нечего.
Но всё же даже те места, где можно было бы увидеть хоть какие-то слова, оказалось тяжело проверить, потому что Азул не видел ничего, кроме тех жалких обрывков, которые Т/И ему нехотя предъявил, а Т/И, в свою очередь, прекрасно видел, что собеседник ничего не видит, и это порождало вопрос: что это такое  воздействие мира, злая шутка высших сил или просто чья-то неудачная попытка пошутить? Даже Флойд, который в тот самый момент разносил напитки с грацией урагана в посудной лавке, прочитал ровно столько же, сколько и Азул, и как бы Т/И ни старался писать сообщения в следующий раз, они всё равно переделывались в нечитаемую белиберду, и это было со всеми, абсолютно со всеми, и вот снова он увидел ту самую ужасную фразу «Снижения возможностей» (от которой каждый раз хотелось выть), и вот снова собаку посадили на короткий поводок, и иногда это доходило до настоящей крайности: Т/И бился об стену, об угол стола головой, пытаясь привести себя в порядок, а другие просто не понимали, что с тобой не так, и даже в лазарете пару раз приходилось открывать глаза из-за разбитой головы  но ошибки стали для тебя дорогим ужасом, потому что теперь каждый раз они причиняли тебе боль, и из-за того, что другие видели, как тебе резко становится плохо, они решали помогать, но за это тебя наказывали ещё сильнее, конечно, ведь система была излишне горда и наказывала тебя так, чтоб не убить, но и чтоб ты запомнил надолго.
Никто не мог понять, что с тобой происходит, и ты даже чуть ли не ползал на четвереньках, но система доводила тебя до предела, и люди тоже доводили, так что тут можно понять, почему оверблот случился именно сейчас, просто из безысходности  то ли система сама этого хотела с самого начала, то ли это был тот самый момент икс, когда всё пошло не по плану, но факт остаётся фактом: система вымотала тебя до нитки, все ужасные эмоции и неприязнь выплеснулись наружу так ужасно, как не случалось прежде. Лёжа на лестнице своего общежития, после всех этих оверблотов, после всей этой вакханалии, ты понял, что стало намного хуже, потому что часто начал высвечиваться «𝙴𝚛𝚛𝚘𝚛», но стало даже хуже,твоё состояние ухудшилось настолько, что ты увидел одну единственную вещь: чёрная капля капнула на пол.
—А? Что это такое? — проговорил без сил голос главного героя, и только его усталые глаза расширились при понимании того, что это было, а потом на лице появилась улыбка, такая странная, почти безумная:
—Ну, я думал, что я безнадёжен, но покажем, что мы можем...— и это свершилось, великое отчаяние пришло в этот мир, и как же приятно, наверное, знать всё о студентах и наконец-то вернуть себе шанс побыть в силе, прочувствовать её до конца, и вопрос теперь стоял только один: сможем ли мы превысить отметку в триста тысяч HP?
Но в те дни студенты поняли, что происходит что-то неладное, потому что сразу же книги начали менять названия за какие-то секунды, цвета тоже менялись на глазах, некоторые кабинеты стояли пустыми почти полностью, а на студентов откуда-то глазели чёрные глаза, их было много, целая куча, и они тянули несчастных в кабинет, и это было так жутко, что волосы вставали дыбом, а цифровой глич был у всех, телефоны не работали как миленькие, и даже некоторые студенты начинали лагать, как будто они были не людьми, а неисправными механизмами, и каждый раз, когда кто-то пытался заговорить, слышалось это:
—Ты! H҉̤̖̿̆̓̾e̷̜̘̎̋̆f҈͈̜̝̮͂̔̓̂́u̴͔̗̳͍̔͒̑r̴̬̥̔̎̔ð̸̙͓̲͎̰̊̑̏̆̈́ù̴̝̳̮̱̖̚ s̷̘̪̪̰̘̒̌é̵̩̤̝͌̌̑̍ͅð̵̮̱͐̓͒͌ þ̶̤̟̩̦͙̍̃͌͊e҉͎̗̂͋̓t̸͈̯̤͖̅̇t̶͇͖̀̆a̸͓̰̮̽̊͋͂̆?҉͎͚̗̳́̾̋!̵̭͔̥̦͙̆̅— и язык менялся каждый раз на новый, неизвестный, никем не слышанный прежде, так что оставалось только ругаться:
—Чёрт! Что ты говоришь?! — и все сеяли панику, даже профессора не понимали, что произошло.
Но потом объявился сам король этой оперы, тот, кто устроил весь этот балаган, и на нём не было видно глаз, а вместо лица был сплошной цифровой глюк с разными цветами, переливающимися как неоновая вывеска в дешёвом квартале, и он произнёс голосом, который Т/И слышал впервые:
—Ну что, довольны? Не представляете, сколько я месяцев хотел с вами поговорить... Было драматично наблюдать за вами... — и тут же посыпались вопросы со всех сторон:
—Ты что такое?!
—Это... Т/И?
—Не может быть, у него ведь нету магии! –
–Что ҉ه҉ر҉
—Чувак, что с тобой?
«̼͙̈́͆̈́ͯ̒̆— H̶̿̀͊̍̈́͑̓̈́̃̆́? ็็็็็็็็็็็็! ๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆ܻܻࣩࣩࣩࣩࣩࣩ࣯ࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩ݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅ࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤ์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋݆݆݆ ๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆ܻܻࣩࣩࣩࣩࣩࣩ࣯ࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩ݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅ࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤ์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋ືືືືືືືືືືືືືືືືືືືືືືືຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶ᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴᪴ ︎︎
︎๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆ܻܻࣩࣩࣩࣩࣩࣩ࣯ࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩ݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅ࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤ์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋ືືືືືືືືືືືືືືືືືືືືືືືຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶຶ๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊๊݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆݆ܻܻࣩࣩࣩࣩࣩࣩ࣯ࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩࣩ݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅݅ࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣧࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣨࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤࣤ์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์์๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋๋ືືືືືືືື— и каждый кричал своё, но кто-то всё же достал волшебную палочку с благородным намерением произнести «Авада Кедавра», только вот заклинание не сработало, магия студента застыла на полпути, заключённая в невидимые оковы, а перед глазами высветилась ошибка, и всем стало ясно: им предстоит сразиться с «глюком» или, как вариант, с «попаданцем», который, судя по всему, не собирался сдаваться без боя.
Но после оверблота все были слабы, настолько слабы, что даже поднять палочку было подвигом, и никто не ожидал такого поворота событий, поэтому реакция была соответствующей:
—Твою... — выругался один студент, потом –Бежим!— крикнул другой,
—Срочно вызывайте S.T.Y.X.!— заорал третий, а четвёртый просто выпустил долгий, душераздирающий вопль «АААААААА!», который, казалось, не закончится никогда, и только один несчастный пытался сохранить остатки рациональности: «Где профессор?! Тут чудак с ума сошёл!», а последним аргументом прозвучало: «Это ведь невозможно!», но это было возможно, и все слабые студенты просто замерли в ужасе, потому что кто бы мог справиться с человеком, который одной мыслью останавливает магию? Т/И только увидел, как весь коридор опустел за какие-то секунды, и усмехнулся:
—Какие нежные „Великие волшебники“, поджали хвост как собаки — и на его цифровом лице цвета сменились на более синие с фиолетовым отливом.
Для всех это стало переполохом, потому что профессора Круэл и Трейн с Эштоном были ранены ещё в самом начале, другие студенты лежали обессиленные, сотрудники S.T.Y.X. в один момент исчезли вместе с предметами, которые у них были (просто взяли и испарились, как будто их никогда и не существовало), Маллеуса и Лилии нигде не было, другие лежали раненые, а третьи просто не могли пошевелить пальцем, и вопрос стоял ребром: как им победить соперника с девятью миллионами девятьсот девяносто девятью тысячами девятьсот девяноста девятью HP? Разве такое возможно? Вся их магия, все заклинания не пропускались через эту странную защиту, лаги просто забирали магию себе, и Т/И мог атаковать их тем же самым, чем они только что пытались убить его, и это было жутко несправедливо.
Драться против Т/И даже Азул не мог, потому что сначала у противника было девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять HP, а потом же сразу ноль, и так каждый раз, как будто каждый раз кто-то играл в кости с реальностью и постоянно выигрывал, а Т/И трясло так сильно, что это было заметно невооружённым глазом, но тряска заставляла его драться всё сильнее и сильнее, словно боль была топливом для этого безумного механизма, и первокурсники, второкурсники, третьекурсники, заместители и префекты все дрались как бешеные, но половина уже слегла, драка была долгой, очень долгой, но из-за чудовищной силы Т/И им пришлось отступить, потому что у этого парня была целая коллекция функций: проглатывание магии как аспиратор, только страшнее, сверхчеловеческая сила, сверхчеловеческая прочность, скорость, ловкость, выносливость, рефлексы... и всё это в одном флаконе.
Только спустя два дня они справились с ним, но, честно говоря, они бы не справились никогда, если бы тело самого Т/И не начало подводить его оверблот был настолько сильным, что даже эта машина для убийств не выдержала, и тогда всех это ошарашило, даже Кроули, который обычно сохранял невозмутимость при любых обстоятельствах, просто замер с открытым ртом: Т/И упал лицом в землю, разбив себе лицо в кровь, и это было одновременно и жутко, и как-то по-человечески грустно. Азул снова тяжело дышал, его идеальный костюм превратился в изорванные тряпки, волосы растрёпаны, кошмар, какой кошмар!, магии почти не осталось как и сил, он смотрел на расплывчатое пятно тела Т/И сверху вниз, и на его лице мелькало всё что угодно, усталость, злость, раздражение, даже отдалённое подобие жалости, но только не гордость, потому что он даже не смог встать на ноги, и вдобавок его драгоценные очки разбились вдребезги, а те, кто смог подняться, пошли проверять: дышит? Дышит. И это главное.
Очнулся Т/И только через пять дней, открыл глаза, устало вздохнул и произнёс: –Ух... голова... — а потом вдруг заметил, что может говорить, и тут же прикрыл рот рукой, словно не веря сам себе:
—Я... я могу говорить?— и, немного приподнявшись, хотя тело болело так, будто его переехал грузовик, причём дважды, он заметил, что кто-то сидит рядом. В кресле, с книгой в руках, сидел Азул, и он не спал  хотя тёмные круги под глазами говорили об обратном громче любых слов, и, когда он заметил, что пациент очнулся, его голос прозвучал с той особенной интонацией, от которой хочется то ли засмеяться, то ли ударить его этой самой книгой:
—О, очнулся. Наконец-то. А я уж начал подумывать, не пора ли заказать траурный венок. С осьминогами, разумеется. В тон моему общежитию — каждое слово было как игла, и он ловко втыкал их в свою жертву, после чего закрыл книгу, но не встал, нет, он остался сидеть, наблюдая долгим, изучающим взглядом, словно проверял, не сбежит ли этот горе-герой снова в очередной оверблот.
— Чего пялишься? — резко ответил Т/И, и это было таким пинком по самолюбию Азула, что тот на секунду замер, потому что он привык к тому, что Т/И всегда был добрым и хорошим, тихим и покладистым, а тут вдруг такое...
Бровь Азула медленно поползла вверх, уголки губ застыли в полуулыбке не тёплой, нет, а опасной, очень опасной, и он поправил очки медленно, демонстративно, давая себе секунду переварить этот удар ниже пояса:
—Ого!—радостно произнёс Азул— А у нашего тихони, оказывается, есть шипы. Чего я пялюсь? Хороший вопрос. Давай подумаем вместе. Может, потому что я три дня сидел у постели человека, который, по идее, должен был меня благодарить? Или потому что я привык к твоим "спасибо" и "извините", а не к тому, что на меня рычат, едва открыв глаза? — Т/И только хмурился, не находя слов для ответа, а Азул встал, поправил свой плащ, перенёс вес тела на новую трость старая, видимо, не пережила битвы, жаль, такая удобная была, и продолжил с нарастающим раздражением: —Не нравится, что на тебя смотрят? Отвернись. Или скажи прямо:
—Убирайся, Азул.
—Я уйду. Без обид. Но учти, я не вернусь по первому зову. Моё терпение, знаешь ли, тоже не бесконечное. Даже если мне... небезразличен результат— он замолчал, глядя Т/И прямо в глаза с вызовом:
—Ну что? Гонишь? Или всё-таки позволишь мне остаться и посмотреть, может, ты просто спросонья брыкаешься, как выброшенная на берег рыба?
Т/И, вместо того чтобы ответить, схватился за бутылку на столике и запустил её в Азула к счастью, бутылка была пластиковой, иначе этот разговор закончился бы гораздо печальнее, но из-за резкого броска Т/И схватился за бок от боли, и на его лице отразилось всё: и злость, и боль, и какое-то детское упрямство.
— Ты... — недовольно проговорил он, хмуря брови.
— Ты только что попытался меня проткнуть жалкой пластиковой бутылкой. Я это правильно понял? Или у тебя просто нервный тик с метанием предметов? — Азул снова поправил очки, как будто у него был нервный тик именно с поправлением очков, на клей их посадить, что ли, чтоб не трогал постоянно? и сделал осторожный шаг вперёд, но не к Т/И, а к кнопке вызова медсестры, после чего произнёс уже более спокойно, почти устало:
—Ты не в себе. Не в том смысле, что я пытаюсь оправдать твою грубость. А в том, что тебе физически плохо. Ты хватаешься за живот, как будто внутри тебя что-то рвётся. И это... жалкое зрелище...— после этих слов он развернулся и ушёл, оставив Т/И одного с его болью и мыслями, но позже Азул замечал перемены, всё, что произошло, он видел каждый день: и то, что у Т/И появилась магия, почти как магия, но какая-то странная, и что тот стал похож на цифровой лаг, и что мог теперь многое творить, например, смотреть видео на голографическом экране, пока лечился в лазарете.
Азул оставался нейтральным по отношению к Т/И, но по большей части из-за того, что профессора приказали ему заботиться об этом вечно попадающем в неприятности парне и когда только он успел стать такой обузой?, и теперь он увидел Т/И с другой стороны, совсем не такой, какой знал раньше, и, честно говоря, Т/И нравился ему таким намного больше, чем та тряпка, которая была раньше потому что в этой версии хотя бы была искра, характер и желание кидаться бутылками, а это, согласитесь, уже немало.*

Помфиор.
Эпел Фэмиа.

—Если придётся я тебя сам в землю вколочу, лишь бы ты очнулся!
*Эпел, надо сказать, парень был наблюдательный, иногда даже чересчур, и потому во время плавания он, естественно, заметил на твоём теле что-то странное, а именно  в районе селезёнки красовалось нечто чёрное, очень похожее на татуировку, но стоило ему присмотреться повнимательнее, как он с ужасом понял, что это не наколка, а твои поверхностные вены стали чернее ночи, и хотя Эпел не отличался тактичностью, никто ведь не назовёт дипломатом человека, который орёт на всю столовую), он всё же заметил, что после того случая ты начал скрывать своё тело, что показалось ему не просто странным, а подозрительным до крайности, и вот теперь он сидел напротив, даже не пытаясь скрыть своего раздражения.
— Т/И! Если ты никому не скажешь, я скажу, понял? И это скажу Вилу! — зло проговорил он и стукнул по столу во время еды в твоём же общежитии, где ты, между прочим, для него же и готовил, а он вместо «спасибо» кулаком машет.
— Не переживай, всё со мной будет в порядке, я контролирую свои эмоции, — чуть ли не напевая ответил ты, потому что спокойствие было твоей второй натурой или Т/И просто делал вид, что это так, и продолжил резать хлеб, чтобы отдать другу, словно ничего не происходило.
— Да? Что-то нифига не видно, — он зачерпнул юшку и уставился на тебя с таким выражением, будто ты только что признался в любви к его врагу.
— Ешь давай и не выпендривайся, — закатив глаза, очень выразительно, надо сказать, будто на сцене театра, произнёс глава общежития, и эта короткая фраза должна была по идее поставить точку в споре, но все же вы оба оказались правы: Эпел, как и обещал, сказал Вилу (потому что Эпел вообще не умел держать язык за зубами), а Т/И сдерживал эмоции как мог, что давалось ему с каждым днём всё тяжелее, но он держался, хотя борьба с другими ребятами строилась исключительно на их же магии, что было, мягко говоря, не самым надёжным планом.
Но, как это часто бывает в историях, где герои надеются на лучшее, всё пошло не по плану  твоё тело поразила сильная волна смешения магии, а двое других, не рассчитав силы, ранили тебя так сильно, что даже воздух замер, и сначала воцарилась тишина, та самая тишина, которая бывает только перед самым страшным. Эпел стоял неподвижно, его лицо стало бледнее обычного, хотя куда уж бледнее, когда и так белее снега, глаза широко раскрыты, и в них животный ужас, потому что он смотрел не на кровь, а на того, кто причинил эту боль, и на то, что ты, собственно, всё ещё не вставал.
Затем он сделал шаг вперёд, и его голос, тихий до жути, разнёсся по помещению лучше любого крика: –...Вы... вы что, совсем охренели?! — и после этого он сорвался на свой родной диалект Харвестона, резкий, грубый, почти агрессивный, так что даже стены, казалось, попятились, и Эпел бежал к Т/И, падая рядом на колени так стремительно, что разбил бы колени, если бы не мягкая трава, и его руки, обычно такие аккуратные (ну, насколько руки парня, который лопает юшку в чужой комнате, могут быть аккуратными), дрожали, когда он пытался наложить поверхностное исцеление.
–Да как у вас рука поднялась?! Это же... — он запинается, потому что ком в горле размером с кулак мешает говорить, и выдыхает:
—Вы не видели, что ли? Он же не монстр! Он... он просто... — и тут Эпел резко поднял голову, и его глаза — ярко-небесного цвета, те самые «милые глаза», которые все назвали бы девичьими, если бы не знали, кто их обладатель,  сейчас горели такой яростью, что префекты невольно сделали шаг назад.
—Идиоты! — рявкает парень, и его голос эхом разносится по округе, пугая птиц в радиусе ста метров.
—Я же говорил! Говорил, что надо думать башкой, а не долбить магией, как по тренировочным чучелам! Вы чуть его не угрохали! — но вот никто не ожидал, что человек, который всегда казался таким сильным, окажется настолько хрупким, что даже потом, когда всё закончилось, он просто отключился, и в такие годы, когда всё тело должно быть крепче стали, случаются ошибки, и твой случай, увы, не был исключением, хотя, как выяснилось позже, Т/И был жив, просто очень хорошо притворялся мёртвым.
Кладбище на окраине Ночного Ворона,  место, где даже ветер кажется грустным, и холодный ветер гонит пожухлые листья по могильным плитам, как играя в какую-то злую игру; Эпел стоял на коленях перед свежей землёй, кто бы мог подумать, что этот громогласный парень вообще умеет стоять на коленях, да ещё так долго, не в силах поднять головы, а Эйс и Дьюс застыли в нескольких шагах, потому что они пришли поддержать друга, но слова, как назло, застревали в горле, и нечего было сказать человеку, который только что похоронил того, кого считал близким. Тишину разрывает глухой, приглушённый землёй крик:
—Помогите!— и это был голос Т/И, который доносился снизу, из-под земли, и с надгробия осыпался песок маленькими струйками, будто часы пошли назад.
Эйс, который всегда гордился своей реакцией, первым сорвался с места, но Эпел его опередил он бросился к могиле, падая на колени так резко, что разбил ладони в кровь, но боли не заметил, потому что его пальцы впились в рыхлую землю, ногти ломались один за другим, а он даже не моргнул, и голос его сорвался на хрип, когда он спросил:
—Ты... ты там?! Живой?!— и, не дожидаясь ответа, потому что ответ и так был очевиден, он лихорадочно начал разгребать землю, комья летели в стороны, как при землетрясении, слёзы смешивались с грязью на лице, но Эпел даже не пытался их вытереть не до этого было. Эйс опустился рядом и схватил его за плечо:
—Эпел, стой! Ты так только хуже сделаешь! Нужно...
—Отвали!— рявкнул Эпел на родном диалекте Харвестона, грубо и отчаянно, так что Эйс на секунду опешил, а парень продолжил:
—Слышишь?! Он там! Он просит помощи! — и Дьюс, который всегда был тише всех, уже набирал магический круг, аккуратно-преаккуратно, чтобы не обвалить землю окончательно, но Эпел не ждал, он продолжал копать, пока из-под его пальцев не показался край гроба, и в этот момент Эйс, наконец, сообразил прибежать с лопатой, потому что, видимо, копать могилу голыми руками — это слишком даже для Харвестона.
Копать пришлось не сильно глубоко, что было огромным облегчением для всех, ребята быстро помогли открыть гроб, где Т/И сидел живой, и первое, что он сделал, вместо того чтобы сказать «спасибо, вы мои герои», это схватил горсть земли и тут же кинул в них с криком:
—Вы че, совсем охринели, меня хоронить?! — и на секунду воцарилась тишина, а потом Эпел, весь в земле, с разбитыми ладонями и мокрым лицом, выдохнул:
—Ты… ты что сейчас сказал?! — и это было похоже на помесь смеха и рыдания, грязь на щеках размазывалась ещё сильнее, хотя он даже не понял, когда успел заплакать, наверное, когда услышал этот голос из-под земли.
–Охринели?! — повторил он, и в его голосе прорезалась та самая знакомая, родная деревенская грубость, от которой обычно хочется зажать уши, но сейчас она звучала как музыка.
—Да ты охренел — в гробу лежать и орать "помогите", а потом вот так вот... — он замолчал, потому что горло сдавило спазмом, и вместо слов Эпел просто сильнее сжал пальцы Т/И  почти до боли, лишь бы убедиться, что тот настоящий, не галлюцинация, не бред, не игра воспалённого воображения.
Эйс рядом нервно рассмеялся, потому что Эйс всегда нервно смеялся в неподходящие моменты, и сказал:
—Эпел, ты весь в земле, как крот... — Заткнись, Траппол!— рявкнул Эпел, не оборачиваясь, потому что смотреть на Эйса сейчас было некогда, и добавил:
–Лучше копай давай!- хотя копать уже, по сути, было нечего, просто нужно было делать хоть что-то, чтобы не разреветься окончательно; двое парней помогли тебе выбраться из ямы, и Эпел, когда ты оказался на поверхности, сказал тихо, глядя в землю, смотреть в глаза было слишком страшно:
—Больше так не делай—, а потом поднял глаза красные, опухшие, но всё ещё злые, потому что Эпел без злости, это не Эпел,  и добавил: –Понял?! Не смей умирать. Я серьёзно. Я… я это… я не переживу ещё раз, — тут он хотел добавить что-то грубое, чтобы скрыть дрожь в голосе, но не получилось, и вместо этого Эпел просто упал рядом с Т/И на колени и уткнулся лбом в его плечо, и не двигался, наверное, целую вечность, пока все вокруг делали вид, что ничего не замечают.
Эпел потом на выходных не отпускал тебя ни на шаг, был рядом всегда ел твою стряпню, спал на твоём полу, ходил за тобой хвостом, и только иногда, когда вы оба уставали от этой вечной слежки, он замечал, что на твоём теле, на том самом месте, где была рана от сильного удара магией, осталось чёрное пятно  напоминание о том, как ты его напугал, и каждый раз, видя это пятно, Эпел хмурился и говорил:
—В следующий раз я сам тебя убью, понял? Чтобы не мучился, — но руку с твоего плеча не убирал.*

Игнихайд.
Идия Шрауд.

—Н-нет, этого не может быть... Я же всё рассчитал. Я же идеально подобрал дозировку! Это... это какой-то баг. Системная ошибка. Сейчас я просто... просто перезагружу...
*Какая же это была досада быть «исключением». Потому что с одной стороны, это вроде как приятно: выделяешься, не как все. Но с другой стороны каждый день эти вечные задирки и обзывательства, которые потихоньку съедают изнутри, пока в какой-то момент просто перестаёшь ждать чего-то хорошего и теряешь всякую надежду. Но тут насмешка судьбы или, наоборот, её неожиданный подарок,  появился Идия, он был светлым лучиком в этом тьме. И вы, тайком от всех, как заговорщики в дешёвом детективе но в юмористическом ключе, решились на эксперимент с пересадкой магии. Как раз у одного мертвеца завалялось такое, не спрашивайте откуда в S.T.Y.X есть много неосознанно. И всё должно было пойти прахом, провалиться с треском. Всё должно было пройти идеально!
Но когда вы пришли в себя, то с удивлением обнаружили, что вам почему-то так легко, будто тело вообще ничего не весило, как будто вы сбросили невидимый рюкзак с кирпичами, который таскали всю жизнь. Можно было назвать это пересадкой магии, почти как органы.
— Хэй, Идия, нормально, что я чувствую себя легко? — проговорил Т/И, доедая рис, который ему принёс сам глава технологического общежития. И надо сказать, рис был вкусный, хотя в такой момент вообще непонятно, как можно думать о еде. Но Т/И всегда думал о еде  это было его маленькое и надёжное «сейчас».
Идия от резкости вопроса дёрнул рукой так, что геймпад едва не вылетел в окно, а сам перестал ругаться. Для него это было совершенно несвойственно, потому что обычно он был всегда  один, но  тут застыл с широко открытыми глазами и пристально уставился на Т/И. А его огненно-голубые волосы, резко потускнели до бледно-синего, почти серого цвета на кончиках это был верный признак недовольства. Такой реакции никто не видел даже в день, когда у него сломали любимый планшет. Рука с геймпадом э повисла в воздухе, забыв, зачем вообще существует. После чего он начал быстро-быстро тыкать пальцем по своему планшету, выводя на проекцию все возможные графики: уровень магической активности, нейронные связи, температуру артефакта, давление в капиллярах и даже, кажется, фазу луны, хотя последнее было совершенно ни к чему.
— С-с-с-стоп! — заикаясь, выдавил он, хотя обычно заикался только перед большими аудиториями, а тут перед одним человеком. После чего подскочил и побежал к тебе. — Какая лёгкость? Где именно? В конечностях? В грудной клетке? Это не баг? Орто, проверь датчики давления! Т/И, не двигайся! Если это резонансный откат, у тебя сейчас может пойти кровь из носа или… или…
Он тараторил, казалось, со скоростью триста слов в минуту, а может, и все четыреста, потому что обычные люди так быстро говорят только в двух случаях: когда их кто-то очень сильно напугал или когда они рассказывают об увеличение. И при этом он говорил, не глядя на Т/И, только на бегущие цифры, потому что его социофобия вступила в жестокую битву с научным ужасом: ему было страшно подойти ближе, но он должен был убедиться, что не убил подопытного собственными руками, вернее, собственными расчётами. И в этот внутренний конфликт мог бы вступить кто угодно, но тут появился Орто, который просканировал вас быстрее, чем его старший брат успел найти ответ на мучивший его вопрос.
— Нии-сан, все показатели в норме, — радостным голосом отрапортовал младший брат, заставив воздух в комнате выдохнуть с облегчением. — Более того, эндорфины и серотонин у Т/И повышены. Похоже, это действительно приятное ощущение!
Идия только взглянул на брата: он был не уверен, но брат никогда не ошибался.
— Гуд?.. — переспросил Идия медленно, будто не веря своим ушам. Его голос звучал так, словно он пробовал это слово на вкус, и оно ему не нравилось. — Нет, Т/И, это не гуд. Это… я даже не знаю такого слова. Люди с рождения имеют магию и не чувствуют «лёгкости».
Он снова заговорил тихо, почти шёпотом, и при этом смотрел куда угодно: в потолок, на планшет, на собственные пальцы, на пятно на стене, которое, возможно, было там уже сто лет,  только не в ваши глаза. Самый странный собеседник, потому что долгий зрительный контакт для него был пыткой пострашнее любых магических экспериментов. И наконец выдавил:
— Они чувствуют вес, сопротивление, жжение… а ты… ты чувствуешь лёгкость, потому что твоё тело впервые не пустое. Это как если бы ты нашёл недостающий джойстик для консоли, понимаешь?
Тут Идия отвернулся, поправил волосы — это движение было таким нервным, что волосы тут же упали обратно — и добавил, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, хотя получалось у него примерно как у кота, который упал со шкафа и делает вид, что так и задумано:
— …это круто, наверное.
После этого вам надо было какое-то время просто побыть одним и прийти в себя, потому что такое признание от Идии — это всё равно что услышать, как рыба запела. Но дальше началось самое ужасное: проверка магии. И сначала всё шло понемногу: обычная магия, телекинез, попытка удержаться на метле, даже сидеть на ней было ужасно, и ноги болели от долгого полёта. Идия проводил с вами часами, забывая про сон и еду. И ради вас он совершил настоящий подвиг: Идия, который ненавидел спорт, толпу, физические нагрузки и даже лишний раз выходить за дверь своей комнаты, впервые в жизни вышел на улиц, да ещё и не один раз, а регулярно, чем поверг всех студентов в шок. Кто-то даже снимал. А потом он создал тренировочную программу в стиле RPG, нарисовав на планшете «дерево навыков» с ветками разных названий и видов. Каждое успешное заклинание приносило вам, как выразился Идия, опыт (XP), а каждый провал, урон, правда без серьёзных последствий, просто для страха, потому что Идия был добрым тираном. Но он так сильно выматывал тебя, как никогда. Идия так ни разу не тренировался, но только в один из дней он сам начал заниматься с тобой, хотя до жути ему было некомфортно и ужасно. Но всё же Идия впервые начал с тобой заниматься, чтобы показать тебе, как и что надо делать, и даже дрался с помощью магии.
Но через пару месяцев случилось то, чего никто не ждал: ему пришлось вступить в великий бой с собственным же творением. И как создатель Идия был в шоке, потому что его планшет в три часа ночи взорвался красными сигналами тревоги показатели зашкаливали. И хотя у вас был уговор, что через какое-то время Идия должен отключить эту программу, он, как честный человек, конечно же, не отключил, оставил половину. Потому что ну как же так: вдруг что-то пойдёт не так, а он не узнает? И вот тут всё и понеслось.
Идия подскочил с кровати так резко, будто его ошпарили, и побежал босиком, хотя его физическая форма была ужасна тогда, но сейчас лучше. Обычно он задыхался после двух лестничных пролётов, но тут бежал так быстро, что встреченные по пути студенты замерли с открытыми ртами, потому что никогда не видели главу технологического общежития в таком состоянии: растрёпанного, в одном костюме, сжимающего планшет в руках, как спасательную шлюпку, и несущегося куда-то в ночь. И по чистой случайности или не случайности, а потому что он всё-таки гений, Идия по дороге каким-то чудом сделал общий сбор префектов. Так что когда он добежал до места, все уже были в сборе и смотрели на него с таким выражением, будто увидели привидение: почему он в таком виде, почему босиком и почему все датчики орут благим матом?
Драка была ночью, громкой и очень утомительной, так что разбудила даже профессоров, которые, к счастью, пришли на помощь бедным и уставшим студентам. И все как-то разобрались, кто прав, кто виноват, хотя по делу правы были примерно все и никто одновременно. Но в итоге каждый получил по заслугам: и похвалу, потому что проект и правда был великий, и выговор, потому что ну нельзя же так: устраивать оверблот посреди ночи, -люди спят. И к вам после этого случая всё равно продолжали относиться как к особенному, только теперь с лёгким оттенком уважения пополам с опаской а вдруг опять взорвётся? А Идия через некоторое время всё-таки удалил датчики. Правда, только половину. Остальное оставил у себя, потому что старые привычки умирают тяжело. Да и кто его осудит в конце концов?
Потом он написал самый долгий доклад со всей информацией и отправил в S.T.Y.X.*

Диасомния.
Маллеус Дракония.

—Ты, дитя человеческое… Ты всегда шел туда, куда не следовало. Ты разбудил меня тогда, в гробу… Бросил вызов мне… дал мне имя “Рогатторо”. Так почему же сейчас ты молчишь?Прости меня, дитя человеческое. Ты называл меня своим другом, а я...
*Закрыв глаза, я увидел сон -- прекрасный сон, до того прекрасный, что хотелось бы в нём остаться навсегда, потому что в нём было так много радости и беззаботного счастья, словно ты снова вернулся в детство, где трава почему-то всегда зеленее, а небо выше, и вот Т/И часто сидел на лавочке на физической культуре, потому что бегать туда-сюда с мячом, это, знаете ли, не для всех, наблюдая, как его сверстники носятся по полю, будто у них за спиной выросли крылья, а у него самого этих крыльев, увы, не было, но он и не жаловался, потому что на лавочке, согласитесь, тоже есть своя прелесть.
Но все мы прекрасно помним, чем заканчиваются такие прекрасные деньки, а заканчиваются они чернотой, и этой чернотой стал сон, где Т/И пытался выбраться наружу вместе со своей командой, и вот уже оставалась последняя ступень, самая противная, та, на которой тебя настигает гнев, гнев за друга, за колледж, за те издевательства, что понемногу капали на сознание, как вода из проржавевшего крана, когда внутренние уплотнители уже не выдерживают и каждая капля бьёт по нервам, и, смотря на свои руки, Т/И вдруг почувствовал приятный прилив силы, от которого даже ладони зачесались, и тогда, просто из-за темноты,а почему бы и нет, он щёлкнул пальцами, и в его руке появился огонь, настоящее пламя, яркое, и сам Маллеус во сне вытаращился на это зрелище, потому что такого он точно не ожидал.
— Ты думаешь, сможешь победить меня огнём? — захохотал Маллеус, и смех его звучал так, будто он только что услышал самую нелепую шутку на свете. — Хахах, ты даже пользоваться этой штукой не умеешь!
Но почему-то все внутри кипело, а те самые слова пролетели мимо ушей, не задев и краем сознания, и тогда из тьмы в руке Т/И появился меч, и на лице его расцвела улыбка, напоминавшая начало шикарного боевика, где драка поставлена так красиво, что хочется пересматривать кадр за кадром, но тут Маллеус заметил, как лицо Т/И начало чернеть, а из глаз его струился только красный след, и когда Маллеус попытался нанести удар, Т/И уже оказался впереди, так они и вцепились друг в друга, два оверблота, похожие со стороны на заклятых врагов, но на самом деле друзьями, ужасная нелепая поэзия, достойная пера какого-нибудь отчаянного романтика, и драка не прекращалась до тех пор, пока Т/И не ранил Маллеуса, и тогда все начали потихоньку просыпаться от этого кошмара, но как бы то ни было, Т/И забыл об одной маленькой, но крайне важной детали: как только Маллеус начал злиться, он зарычал так, что пробил насквозь общежитие Диасомнии, и пришлось бежать через весь дворец, спасая свою жизнь, что, согласитесь, звучит забавно только до тех пор, пока ты не понимаешь, что от этого бега и сам можешь умереть, потому что сердце, знаете ли, не резиновое.
Персонал КНВ пытался вмешаться, но был так сильно ранен, что на это было больно смотреть, как самые высшие профессора, те, кого студенты привыкли считать непобедимыми, не могли справиться с тем, что творилось вокруг, а Лилия, как назло, не просыпался, и все выбежали на улицу, но только не успели добежать, как ноги у Т/И подкосились, и он услышал, как в ушах застучало собственное сердце, глухо, тяжело, будто кто-то колотил в набат, он попытался схватить воздух, но вокруг и так был везде огонь, тогда он согнулся почти пополам и кое-как дополз до окна, дрожь не прекращалась ни на секунду.
—Что-то не так, — подумал Т/И, и в голове у него начало мутнеть, он слышал голоса глав общежития, Джамиля и самого директора Кроули, который, надо сказать, выглядел так, будто его сейчас хватит удар, но ощущение беспокойства не покидало его ни на миг, и он подумал:
—Так, как там было? Надо сесть на пол, если… — но не успел Т/И даже толком сесть на корточки, как сердце застучало всё громче и громче, будто внутри него поселился целый барабанщик, а в глазах стала разрастаться темнота, и всё вокруг глаз словно накрыло странным эффектом, от которого тело перестало держать своего хозяина, и человек просто отключился, как какой-то невидимый механизм щёлкнул рубильником, и из-за этого Т/И толком не мог понять, что происходит, не мог ни услышать, ни помочь, он только знал, что их сейчас трое, он, Лилия и Маллеус, и всем сердцем надеялся, что Ванруж проснётся, но когда? Когда это случится? А мыслей уже не было, только темнота, густая, бесконечная, как та самая чернота из начала.
Лилия очнулся и, как по писаному сценарию, защитил Маллеуса и Сильвера, а Грим с Джамилем метались из угла в угол, не находя себе места, в то время как S.T.Y.X. строжайше запрещал всем проходить в здание, и начался такой переполох, что даже старые стены, кажется, застонали от усталости.
И тогда Джамиль выдал такую речь, что любой юрист обзавидовался бы: —Я прекрасно понимаю, что здесь опасно, но оставить кого-то внутри это неоправданный риск, который противоречит самой логике вашей "безопасности", вы либо пропускаете меня внутрь, либо готовьтесь объяснять руководству, почему вы бросили гражданское лицо в зоне, заполненной магическим резонансом; у меня нет времени на уговоры, каждая секунда промедления это ваша ответственность, а не моя! — и его, представьте себе, пропустили, пока другие забирали Маллеуса и Лилию, но прибежал не только Джамиль, а вообще все, кто остался: Вил, Леона, Идия, Риддл, Азул, Грим, Сильвер, Себэк, и даже Орто, который всегда помнил, что при каждом сканировании у Т/И был подозрительно низкий результат на сердце, и это всегда было ему жутко интересно, но спросить он как-то стеснялся, а теперь его сканер показывал такое, что лучше бы он не смотрел.
Вспомнились тогда слова Маллеуса: –Вы не сможете меня победить,— на что Сильвер тогда ответил , с той самой глупой, но благородной отчаянностью, которая свойственна только самым упрямым: –Да, но я сделаю всё, даже если это будет стоить мне жизни, — а в итоге, как это часто бывает, пострадал кто-то совсем другой, и сложно даже представить, каково было потом Маллеусу, которому долго не говорили, что из-за него пострадал его друг, но правда, как известно, имеет привычку вылезать наружу в самый неподходящий момент.
В тот самый день S.T.Y.X. официально разослал сообщение в самую большую группу, где были и студенты, и директор, и профессора, и все остальные, и когда они увидели это уведомление с ужасным звуком, даже профессора нахмурились, потому что текст был следующим:
【S.T.Y.X. — ОФИЦИАЛЬНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ, классификация: Уровень III (ограниченное распространение). Настоящим сообщается, что студент Malleus Draconia (далее — субъект Т/И), не обладающий магической способностью и имеющий зафиксированные кардиологические отклонения, скончался в результате инцидента, связанного с феноменом оверблота, причём инцидент произошёл в ходе неконтролируемого магического выброса, инициированного Malleus Draconia, а смерть субъекта Т/И наступила вследствие критической перегрузки организма и сопутствующего сердечного отказа; подразделение S.T.Y.X. провело стабилизацию и изоляцию зоны инцидента, осуществило обработку и восстановление тела субъекта до допустимого состояния, а также завершило полное документирование биографических и медицинских данных, причина смерти зафиксирована как осложнения, вызванные воздействием оверблота, усугублённые врождённой сердечной недостаточностью; распространение информации о данном инциденте строго запрещено, любые попытки публикации в социальных сетях, передачи третьим лицам или несанкционированного обсуждения будут расценены как нарушение регламента S.T.Y.X. и подлежат немедленной коррекции, включая применение процедур редактирования памяти при необходимости; статус дела: закрыто, доступ ограничен, S.T.Y.X. продолжит наблюдение за последствиями инцидента.】
И тогда Маллеус это увидел, и лучше бы он этого не видел, потому что его глаза с вертикальными зрачками сначала расширились до невероятных размеров, а потом сузились в такую тонкую точку, что, казалось, вот-вот исчезнут совсем, и он читал каждое слово, а потом перечитывал снова и снова, будто надеялся, что от многократного прочтения буквы вдруг сложатся в другую, хорошую новость.
— Это... опечатка, — сказал он голосом, который был совершенно спокоен, но при этом каждая буква в этом голосе сочилась таким холодом, что рядом стоящим захотелось немедленно надеть шубы, хотя на дворе, кажется, было лето. — Т/И не мог умереть от моей магии. Я никогда... — и только в конце фразы он начал заикаться, словно язык вдруг перестал его слушаться, а когда логика наконец победила отрицание, наступила та самая фаза абсолютного ужаса перед самим собой, когда уже не спрятаться, не отвертеться.
—Значит, это правда, — подумал он, и в груди его стало так больно, что захотелось выть, но он сдержался, потому что он всё-таки Маллеус Дракония, а не какой-нибудь там... хотя какая теперь разница. — Моя сила... то, что я не смог сдержать свой оверблот, раздавило его сердце? — и он поднёс руку к своей груди, туда, где под рёбрами билось его собственное сердце, и прошептал: —–Его слабое сердце остановилось из-за меня?–, и из глаз его потекли слёзы, такие горькие, что слова стало почти не разобрать: Я... хуже любого дракона. Я — монстр, убивший того, кто меня не боялся, Лилия...!
А потом Маллеус схватился за свои рога и с такой силой попытался их сломать или просто оторвать, что окружающие невольно отшатнулись. –Зачем мне эта сила, если я не могу уберечь одного-единственного хрупкого человека?! — закричал он, обращаясь к Лилии . — Скажи мне, Лилия!— и слёзы его горя превращались в гнев, такой жаркий, что, казалось, сейчас всё вокруг вспыхнет, но никто не смог произнести ни слова, потому что что тут скажешь? А в Диасомнии начал лить дождь и греметь гром, да так сильно, что студенты снова разбежались кто куда, но все понимали, до кого именно дошла эта новость, и никто не осуждал.
И все помнили тот день, когда шёл дождь, и народу было так много, что, казалось, собралась весь колледж даже студенты третьего курса, которые обычно не появляются на подобных мероприятиях, потому что они слишком крутые для этого, приехали, и Маллеус стоял рядом с гробом, напряжённый, как струна, и никто уже не мог понять, плачет небо от злости или от горя, но правило  было таким: никто из присутствующих не укрыл свою голову от этого небесного плача, никто не достал зонт, и было ли то мгновение уважения или какая-то своя, личная инициатива, но факт остаётся фактом все стояли под дождём, и это было красиво и страшно одновременно.
Маллеус использовал своё колдовство во благо и создал над тобой неразрушимый слой изумрудного стекла, застывшую магию, такую прочную, что никакой червь, ни время, ни даже самые отчаянные мародёры не смогли бы потревожить покой Т/И, хотя, честно говоря, мародёры вряд ли покушаются на могилы студентов, но мало ли, правила есть правила.
И каждое утро после этого дня могила была идеально убрана, а надгробная плита, сделанная специально под тебя, спустя месяцы оставалась всё такой же чистой, и иногда за ней ухаживали твои друзья, но всё же Маллеус приказал, чтобы студенты Диасомнии первого курса после того, как он уйдёт на практику, не покидали могилу и убирали её, так что твоя могила оставалась чистой и невинной, как и твоё сердце тогда, и уже можно было считать это традицией всех колледжей, убирать могилу какого-нибудь студента, и это правило внеслось ко всем, и иногда даже профессора убирали и проявляли знаки уважения, потому что, знаете, смерть,  это, пожалуй, единственное, что действительно всех уравнивает, независимо от того, есть у тебя магия или нет.*