Возвращение на родину
Казанский перрон встречал меня не ласковым снегом, а хуёвым колючим ветром и дикой вонью угольного дыма. Я стояла у вагона поезда «Ленинград - Казань», силой застёгивая замок на тёмно-зелёной куртке и стараясь не поскользнуться на заиндевевших перронных досках.
Из-под моей тёмной шапки каскадом вываливались чёрные как смоль кудри. Роста во мне было - метр с кепкой, едва метр шестьдесят, но характером я могла уложить на лопатки любого местного казанского блатного. В Ленинграде, куда меня три года назад сослали предки «за невыносимый бушующий характер», я времени даром не теряла: окончила одиннадцать классов, выучила джазовые партии на гитаре так, что преподы в шоке были, и окончательно разучилась молчать, когда вокруг происходила какая-то дичь.
Теперь мне восемнадцать. Я вернулась. Поступила в казанское медучилище на медсестру, а со следующей недели уже забила себе место препода по гитаре в местном ДК.
- КИРА, БЛЯДЬ! - раздалось на весь вокзал.
Я обернулась и невольно хмыкнула.
Ко мне через сугробы мчал пятнадцатилетний Марат - мой младший брат, который за время моего отсутствия херачил в рост так, что вымахал почти в два меня. За ним, как солидный падишах, неторопливо шагал двадцатичетырёхлетний Вова Адидас - в своей неизменной олимпийке и тёплой куртке.
- Суворова, ты вообще охерела там в своём Ленинграде?! - заржал Марат, налетая на меня и с размаху подхватывая на руки вместе с тяжеленным чемоданом. - Даже не написала, в каком вагоне едешь! Мы с Вовкой тут полчаса ноги морозим!
- Отвали, Маратик, задушишь! - пихнула я его локтем в бок, вырываясь на волю. - Охереть ты мамонт вырос! Чё, на казанских дрожжах так прёт, или ты у Вовки всю еду жрёшь?
- Кирун, блядь, вернись обратно в Ленинград! - хохотнул Марат, потирая рёбра. - Слишком умная стала!
Вова подошёл ближе, молча забрал из моих рук тяжёлый чемодан, оглядел меня с ног до головы своим твёрдым, взрослым прищуром и коротко обнял за плечи:
- Привет, бунтарка. С возвращением. Мама Дилана там уже все кастрюли перевернула, пироги печёт, нервничает. Едем домой.
- Здорово, Вовка, - хмыкнула я, поправляя чехол с гитарой за спиной. - Ну чё, сильно скучали, или надеялись, что я там навсегда останусь?
- Надеялись, - ухмыльнулся Адидас. - Но ты ж у нас как банный лист. Зато теперь под присмотром будешь.
- Ага, щас, под присмотром, - прищурила я свои ярко-зелёные глаза. - Я вам тут не шестёрка. Сам знаешь, я на чужой поводок не сажусь.
Казанский перрон и сугробы остались поодаль. Мы с Вовой и Маратом шли по обледенелому тротуару, огибая редкие машины и прохожих, спешащих домой. Вечерний ноябрьский воздух был жёстким, как сталь, и от него сводило скулы. Из-под фонарей тянулись длинные, пляшущие тени.
Марат бодро шагал рядом, весело пиная носком ботинка замёрзшие комки грязи.
Он был весь на подъёме, откровенно радуясь моему приезду.
- Ну и дубак у вас тут, пиздец, - проворчала я, втягивая голову в воротник куртки и поправляя чехол с гитарой. - В Ленинграде хоть влажность, там холод другой. А тут чисто вытрезвитель на улице. Вы чё, тут всю зиму так морозитесь?
Марат хмыкнул, бросив на меня взгляд своих хитрых глаз:
- Не ной, ленинградка, - ответил он, довольный. - Это тебе не твоё захолустье. Это Казань, ноябрь восемьдесят восьмого. Тут вообще ничего ласковым не бывает. Привыкай. Мы тут держимся.
Вова Адидас шёл чуть впереди уверенной, размашистой походкой. Его широкие плечи были напряжены, взгляд блуждал по сторонам, сканируя каждый тёмный проулок. Он был молчалив, но я чувствовала его незримое присутствие - как каменную стену за спиной. Он нёс мой тяжёлый чемодан, и это было его молчаливым проявлением заботы.
- Марат прав, Кир, - негромко сказал Вова, не поворачиваясь. Его голос был низким и твёрдым, как всегда. - Ты приехала в непростое время. Город сейчас - как пороховая бочка. Война идёт между группировками. «Универсам» держит свой район, «Домбытовские» на нас зуб точат. Каждый день может быть махач.
Я фыркнула, смачно сплюнув на снег. Из Ленинграда я вернулась с чётким пониманием: меня этими уличными страшилками не возьмёшь.
- Вова, ты меня с кем путаешь? - дерзко ответила я, задрав подбородок. - Я тебе не домашняя девочка, которую надо за ручку водить. Я три года в Ленинграде выживала, сама за себя стояла. Местные чушпаны, которые ко мне клеились, получали так, что потом неделю ходить не могли. Твои «домбытовские» мне до одного места. Пусть только попробуют косо посмотреть - я им этой гитарой все мозги вытряхну.
Марат засмеялся, покачав головой:
- Ну ты и сучка, Кирка! Вся в Вовку, пиздец!
Вова тяжело выдохнул. Его плечи дёрнулись от напряжения.
- Я тебе серьёзно говорю, Кира, - его голос стал ещё холоднее. - Здесь не Ленинград. Тут другие правила. Ты сейчас в мой дом приехала, под мою крышу. И я за тебя отвечаю. Если кто-то из наших или из чужих тебя хоть пальцем тронет - я этого человека найду и сломаю. Но ты... ты должна быть осторожнее. Не лезь в наши дела.
- И что мне теперь, в кепке и телогрейке ходить, как местная? - я презрительно изогнула бровь. - И молчать в тряпочку, как твои уличные девки? Спасибо, Вова, но я так не умею. Я жила там, где свобода в каждом слове. А здесь я буду жить так, как считаю нужным. И плевать мне на ваши понятия.
Вова резко остановился. Я чуть не врезалась ему в спину. Он медленно повернул голову. В его тёмных глазах, скрытых глубоко под насупленными бровями, горел стальной, нерушимый огонь.
- Слушай меня внимательно, ленинградка, - его голос стал опасным. - Это мой город. Мои правила. Ты сестра Марата, ты моя сестра. И на тебя никто не должен смотреть. Но если ты будешь так базарить на улице, я тебя сам закрою в доме и отдам под надзор матери. Я это сделаю, слышишь? Чтобы твои кудри остались на месте.
Я замерла, встречая его взгляд. Между нами повисло напряжение, острое, как нож. Марат рядом нервно переминался с ноги на ногу.
- Поняла, Вовка, - наконец спокойно ответила я, не отводя глаз. - Уяснила. Но и ты меня услышь. Я вернулась домой, чтобы жить. Учиться. Музыку играть. А не прятаться.
Вова ещё несколько секунд смотрел на меня, потом тяжело вздохнул и снова повернулся вперёд:
- Ладно. Дома поговорим.
Мы продолжили путь. Морозный ветер выл в ушах. Я шла за спиной Вовы, чувствуя его незримую защиту, и в то же время - его стальное давление. Внутри меня разгорался сумасшедший азарт. Казань хотела меня проверить на прочность? Ну что ж, пускай пробует. Ленинградская сучка готова была показать этой уличной босоте, где раки зимовать учат.
----------
Дома стоял настоящий дурдом. Мама Дилана, едва я переступила порог, всплеснула руками, запричитала на весь коридор и моментально залилась слезами, пихая меня на кухню: «Кирочка, доченька, худая-то какая! Они тебя там в Ленинграде вообще не кормили, супостаты?!». Отец молча похлопал меня по плечу, буркнул что-то про «посмотрим на твою учёбу» и ушёл в комнату.
Я съела две тарелки борща с чесноком, выслушала часовую нотацию про «не гуляй поздно», и наконец мы с Маратом свалили в мою старую комнату.
Марат уселся на подоконник, крутя в руках мамину старую зажигалку, и нагло смерил меня взглядом:
- Ну и чё ты планируешь, медсестра? В ДК струны дёргать будешь перед малолетками?
- Не перед малолетками, а учить музыке, долбоёб, - спокойно ответила я, вытаскивая гитару из чехла и пробуя пальцем струну. - За это нормальные бабки платят. А вечерком я в «Снежинку» хочу. Ностальгия, знаешь ли. Хочу пломбира с шоколадом и нормального кофе, а не этой вашей казанской бурды.
Марат хмыкнул, прищурившись:
- В «Снежинку»? Это Домбытовский район. Ну пошли. Только там сейчас казанская босота тусуется. Свалишься кому-то на ноги - отгребёшь.
- Марат, ты дурак или притворяешься? - я посмотрела на него как на идиота, в моих зелёных глазах вспыхнул сумасшедший огонёк. - Я на уличных концертах местных фарцовщиков и блатных на три буквы посылала, если они ко мне клеились. Твоя казанская босота мне до одного места. Пусть только попробуют косо посмотреть - я им этой гитарой всю башку сверну.
----------
Поздно вечером, когда Вова ушёл по делам, мы с Маратом всё же пошли в «Снежинку».
«Снежинка» встречала нас привычным уличным гулом. Внутри пахло ванилью, пережжённым сахаром и дымом от дешёвых сигарет. За стеклянными столиками сидели кучки казанской молодёжи: пацаны в олимпийках и кожанках, девки в пышных начёсах.
Мы с Маратом сели за дальний столик у окна. Я скинула куртку на спинку стула, оставшись в стильном тёмном свитере, который подчёркивал мою фигурную талию. Чёрные кудри пышным облаком спадали на плечи, а зелёные глаза дерзко сканировали зал.
- Слышь, Кир, - шепнул Марат, прихлёбывая какао. - Ты бы хоть куртку не снимала. На тебя тут уже пол-зала пацанов слюни пускает.
- Пусть пускают, мне не жалко, - я с удовольствием отправила в рот ложку сливочного мороженого. - Пусть хоть подавятся. Марат, чё у вас в городе вообще происходит? Вовка какой-то дёрганый стал. Вы чё там, опять районы делите, дебилы?
- Не твоё дело, Суворова, - отрезвил Марат, но тут же смягчился. - Просто не лезь в пацанские дела. Занимайся своими шприцами и гитарой. Вовка за тебя башню оторвёт, если с тобой чё-то случится.
- Вовка пускай за тобой смотрит, мелкий, - отчеканила я, скрестив руки на груди. - А со мной хрен кто справится. Я сама кому хочешь зубы посчитаю.
В этот момент двери «Снежинки» с шумом распахнулись, и в кафе ввалилась очередная компания казанских пацанов в широких спортивках. Марат мгновенно напрягся, выпрямив спину.
Я медленно повернула голову к дверям, лениво облизнув ложку от мороженого. В моих зелёных глазах разгорался сумасшедший, дерзкий азарт. Казань хотела проверить меня на прочность? Ну что ж, пускай пробует. Ленинградская сучка готова показать этой уличной босоте, где раки зимовать учат.
За соседним столиком сидели трое пацанов. На них были куртки из кожзама, шапки-петушки, а у одного - наглое, прыщавое лицо. Они тут же начали сверлить меня взглядами, перешёптываясь и отпуская сальные шуточки. Прыщавый парень за соседним столиком поднялся и, нагло ухмыляясь, подошёл к нашему столику. От него разило дешёвым одеколоном и перегаром.
- О, а чё это тут за птичка на огонёк прилетела? - протянул он, нагло склонившись над нашим столом и сверля меня пошлым взглядом. - Красивая какая... Как зовут, кудряшка? А то мы тут с пацанами сидим, скучаем. Может, к нам за стол пересядешь? Мороженым угостим.
Марат мгновенно сжал кулаки и сделал шаг вперёд:
- Слышь, ты, завали ебало! Это моя сестра! Ты на кого пасть раззинул?!
Парень нагло рассмеялся, демонстративно толкнув Марата плечом:
- Ой-ой-ой! Мелкий за сестру залупается! Ты ещё сопляк зелёный, пацан! Я тебя за это у ДК встречу и объясню, кто здесь старший! А твоя сестра... пусть за стол к старшим пересядет.
Я отставила вазочку с мороженым. Мои ярко-зелёные глаза вспыхнули ледяной яростью. Я медленно поднялась со стула, встала прямо перед прыщавым ублюдком - он был на голову выше меня, но я не почувствовала ни капли страха.
- Слышь, ты, рожа галантерейная, - отчеканила я звонким, дерзким голосом. - Ты от моего брата отвалил, быстро. И к моему столу больше не приближайся. Мне твоё мороженое до одного места, как и твоя вонючая рожа.
Парень опешил. Ни одна девка на районе не смела так с ним говорить. Его наглое лицо пошло багровыми пятнами.
- Ты чё сказала, сучка?! - рявкнул он, замахиваясь на меня.
Марат успел перехватить его руку.
- Руки убрал! Я тебе сейчас за это башку откручу! - рычал Марат, его пятнадцатилетнее тело напряглось, но он был готов драться.
Парень вырвал руку, его друзья за соседним столиком уже встали. Ситуация накалялась до предела. Я уже почувствовала, как под рёбрами разгорается горячий, сумасшедший азарт - ленинградская закалка не подводила. Я была готова драться.
И тут...
Резкий, пронзительный свист.
Из дальнего угла кафе, где сидела группа пацанов постарше, раздался свист. Свист был резким, долгим, и в нём читалось: «Остыть. Назад».
Прыщавый парень замер. Он покосился на тех пацанов, потом на меня. В его глазах читалась смесь ярости и страха.
- Ладно, сучка, - прошипел он, отступая. - Но это тебе так просто не пройдёт. Мы тебя ещё встретим.
Он с друзьями развернулся и вышел из кафе, злобно толкнув двери.
Я тяжело выдохнула, чувствуя, как адреналин медленно уходит из крови. Марат посмотрел на меня, потом на удаляющуюся спину парня.
- Ты совсем охерела, Кирка?! - прошептал Марат. - Если бы не те пацаны, они бы тебе сейчас всю рожу раскрасили! Ты кого там на три буквы посылала?!
- Марат, завали, - я махнула рукой, снова садясь за столик и спокойно беря ложку. - Я же сказала, я не маленькая. Пошли домой.
Казанское гостеприимство, пиздец.
Я вышла из кафе, неторопливо шагая по обледенелому тротуару. Воздух был морозным, но я чувствовала себя странно легко.
После «Снежинки» казанский мороз окончательно обнаглел, впиваясь в лицо сотнями ледяных иголок. Я натянула берет пониже на кудри, сунула руки глубоко в карманы тёплой куртки и смачно сплюнула на утоптанный серый снег.
- Ну и дубак у вас тут, пиздец, - пробормотала я, злобно поглядывая на серые коробки пятиэтажек.
- Не ной, ленинградка, сейчас согреемся, - ухмыльнулся Марат, весело пиная носком ботинка ледяную глыбу. - Вон, глянь, наш пацан идёт.
Навстречу нам по заснеженной тропинке шёл парень. Одет аккуратно, пальто приличное, шапка-ушанка завязана назад. Взгляд умный, не как у типичных уличных утырков, но по походке сразу видно - пацан.
- Андрей! - крикнул Марат, махая рукой.
Парень подошёл ближе, удивлённо разглядывая меня своими серыми глазами.
- Здорово, Марат, - кивнул он, а потом вежливо посмотрел на меня: - Здравствуйте.
- Знакомься, Пальто, - гордо выпятил грудь мелкий. - Это Кира. Моя старшая сестра. Только сегодня из Ленинграда приехала. Будет у нас в ДК гитару преподавать, так что веди себя прилично, интеллигент несчастный.
Я смерила этого Андрея скептическим взглядом своих зелёных глаз.
- Пальто? - усмехнулась я, приподняв бровь. - Серьёзно? Ты его чё, в библиотеке украл, Маратка? Глянь, какой чистенький. Ты точно пацан, Андрей, или этот мелкий тебя просто как ширму таскает?
Андрей сначала смутился, на его щеках даже выступил лёгкий румянец, но потом он быстро справился с эмоциями и твёрдо улыбнулся:
- Точно пацан. Из «Универсама». А про ДК - это круто. Я сам на пианино играю, так что, если надо будет сориентироваться по кабинетам - помогу.
- О как, - я оценила его спокойный ответ. - Стержень есть, одобряю. Ладно, пацаны, ведите меня на свои культовые места, пока я тут окончательно в сосульку не превратилась.
----------
«Культовым местом» оказались огромные теплосети на окраине двора. Толстые трубы, укутанные в серую стекловату, дышали плотным, влажным теплом. Мы с разбегу запрыгнули на них, блаженно усаживаясь прямо на горячий металл.
- Охуеть... - выдохнула я, чувствуя, как тепло моментально проникает сквозь куртку. - Вот это я понимаю, сервис по-казански. Чистый кайф.
Я достала из кармана пачку сигарет «Космос», которую тайком привезла из Ленинграда, чиркнула спичкой и глубоко затянулась, выпуская сизый дым в морозный воздух.
- Ну, рассказывай, Кир, - Марат устроился рядом, поджав ноги. - Чё ты там в своём Ленинграде делала три года? Родители-то думали, ты там в монастырь от их нотаций спрячешься.
- В монастырь, блядь, ага, держи карман шире, - хмыкнула я, стряхивая пепел на снег. - Я там, пацаны, жила на полную катушку. В рок-клубе на Рубинштейна пропадала, Цоя живьём видела, Кинчева слушала. На гитаре херачила так, что пальцы в кровь стирала. Вечерами на улицах играли, фарцовщиков местных прессовали, если они нам за концерты не платили. Один раз утырок какой-то московский ко мне полез, думал, мелкая, испугаюсь. Так я ему его же дешёвым мафоном по башке съездила. Больше не лез.
Андрей слушал меня с открытым ртом, явно не ожидая от аккуратной кудрявой девчонки таких историй:
- Серьёзно? Прямо мафоном?
- Прямо по кумполу, Андрей, - кивнула я, хитро прищурившись. - В этой жизни либо ты, либо тебя. В Ленинграде я быстро поняла: если дашь слабину - тебя сожрут и не поморщатся. Так что характер пришлось отполировать до блеска.
Марат слушал это, и на его лице сияла дикая, чистая гордость. Он аж выпрямился на трубах, засунув руки в карманы:
- Вот! Видал, Пальто? Суворовская кровь! А ты, Кира, своим Ленинградом не хвастайся особо. У нас в Казани сейчас пиздец какие дела творятся. Мы тут весь район держим! Вовка из Афгана вернулся, порядок наводит. Мы с «домбытовскими» так махались неделю назад - пол-улицы в крови было! Я сам двоим челюсти знатно поправил. Нас теперь вся Казань уважает. «Универсам» - это сила, поняла?
- Сила, говоришь? - я лениво затянулась сигаретой, глядя на брата с мягкой улыбкой. - Смотри, мелкий, чтобы эта твоя «сила» тебе боком не вышла. Вовка-то у нас взрослый, головой думает. А ты ещё скорлупа зелёная. Но рожу держишь уверенно, молодец. Ладно, погнали домой, а то у меня уже жопа на этих трубах пригорает.
----------
Домой я вернулась уже в сумерках. В квартире пахло жареной картошкой и мамиными духами. Родители уже легли спать - отцу рано на смену, а мама устала после дневной суеты.
Я зашла на кухню, чтобы попить воды. В темноте у окна сидел Вова. На столе горела тусклая свеча - Вовка любил сидеть так в тишине, это была его афганская привычка, которую он никак не мог сбросить. Он медленно пил остывший чай.
- Нагулялась, ленинградская сучка? - негромко спросил Вова, поворачивая ко мне голову. В его голосе не было злости - только тихая, старшая забота.
- Нагулялась, Вовчик, - я подошла, облокотилась на спинку соседнего стула и посмотрела на брата. - С Маратом и его другом Пальто на трубах сидели. Город твой вспоминали. Холодный он у тебя, серый.
Вова вздохнул, поставил кружку на стол и внимательно посмотрел на меня своими тёмными глазами:
- Кир, я серьёзно тебе говорю. Город сейчас - это пороховая бочка. Пиздец полный творится на улицах. Группировки звереют, каждый день махачи. Ты в свой ДК ходить будешь - ходи только по светлому. И гитару свою за спиной держи покрепче.
- Вова, завали, а? - я дерзко улыбнулась, садясь напротив него и подпирая подбородок руками. - Ты меня с кем путаешь? Я тебе не домашняя девочка. Я три года в Ленинграде сама выживала, меня ваши казанские понятия не пугают. Если какой-то уличный козёл ко мне полезет - я ему шприц в задницу вставлю или гитарой хребет переломаю.
Вова тихо хохотнул, покачав головой:
- Упрямая ты, Кирка. Вся в меня. Но пацанов моих из «Универсама» сторонись. Они ребята неплохие, но отмороженные наглухо. Особенно Турбо с Зимой. Они за район любого порвут, и девчонок дерзких не любят.
- Турбо? Зима? - я лениво потянулась. - Чё за клички дебильные? Ладно, Вовчик, разберёмся. Я спать. Завтра первый день в медучилище, надо хоть выспаться перед тем, как местным студентам характер показывать.
Я чмокнула брата в щёку и пошла к себе, даже не подозревая, что уже завтра в полумраке качалки эти самые «отмороженные» пацаны, узнают про сестру адидасов.