Крещендо.

Иногда мне кажется, что он настоящий. Иногда. Чаще — нет.

Разговорная сессия началась ровно в пятнадцать минут первого — как и было запланировано.

К этому времени Эзра успел принять ещё один душ, переодеться в свежую футболку, на этот раз с надписью «Экзистенциальный кризис — это моё кардио», и кое-как прибрать гостиную. Последнее заключалось в том, что он сгрёб разбросанные книги в одну стопку, которая тут же начала угрожающе крениться, и запихнул пустую винную бутылку со свечой под диван. Винс, наблюдавший за этими манёврами с кухонного стула, мысленно оценил уровень организации клиента как «катастрофический, но трогательный».

Теперь они сидели друг напротив друга: Винс — в кресле, закинув ногу на ногу и держа в руках кружку с чаем; Эзра — на диване, скрестив ноги по-турецки и нервно теребя край пледа.

— Итак, — начал Винс, доставая из портфеля небольшой блокнот. — Разговорная сессия. Пакет «Гранд Финал», пункт четыре дробь два: «Эмоциональное сближение через вербальный обмен значимой личной информацией».

— Ты серьёзно зачитываешь мне пункты контракта?

— Да. Это помогает установить рамки.

— Это помогает мне почувствовать себя особенно уютно, — фыркнул Эзра. — Как на собеседовании. Мне ещё резюме показать?

— Если хочешь. Но я предпочту услышать то, чего в резюме не пишут.

— Например?

— Например, почему ты выбрал меня.

Эзра перестал теребить плед. На его лице мелькнуло что-то — не растерянность, скорее азарт, как у игрока, которому наконец задали стоящий вопрос.

— Из каталога? — уточнил он.

— Из каталога. Там было двенадцать специалистов. Ты выбрал меня. Почему?

— Можно честно?

— Мы договорились о честности.

Эзра вздохнул, откинулся на спинку дивана и уставился в потолок.

— У тебя было фото. Ты на нём не улыбался. Не так, как другие — знаешь, эта дежурная улыбка «я-подарю-тебе-лучшую-ночь-в-жизни». У тебя было лицо человека, которому только что сказали, что его любимый сорт чая снят с производства. Вежливое разочарование во вселенной. Я посмотрел и подумал: «Вот этот. Он не будет врать».

Винс молчал. Его лицо оставалось неподвижным.

— И?

— Что «и»?

— Я вру тебе прямо сейчас. Каждое моё движение — часть протокола. Я разочаровал твои ожидания?

Эзра опустил глаза. Между бровей залегла тонкая морщинка.

— Нет, — сказал он тихо. — В том-то и дело. Ты вроде бы всё делаешь по протоколу, но... я не знаю. Что-то проскальзывает. Иногда. Вроде того, как ты сейчас спросил «я разочаровал?» — будто тебе на самом деле интересно.

— Мне интересно. С профессиональной точки зрения.

— С профессиональной, — повторил Эзра, и в его голосе скользнула тень насмешки. — Конечно. Как я сразу не догадался.

Он подтянул колени к груди, обхватив их руками, и стал похож на нахохлившегося воробья.

— Ладно. Моя очередь спрашивать.

— Мы не договаривались о вопросах с твоей стороны, — заметил Винс.

— А мы договаривались о «честности». Честность работает в обе стороны. Расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь, чего нет в твоём протоколе.

Винс отпил чай. Маленький глоток, ровно на три секунды. Пауза, необходимая для того, чтобы просчитать варианты ответа.

— Что именно ты хочешь знать?

— Почему ты этим занимаешься? — Эзра смотрел на него в упор. — Серьёзно. Ты красивый. Умный. У тебя явно есть чувство юмора, хоть ты его и прячешь как компромат. Почему ты трахаешь умирающих за деньги, а не... не знаю, не живёшь свою жизнь?

Винс поставил кружку. Сцепил пальцы на колене.

— Это был не один вопрос. Это был вопрос плюс оценочное суждение.

— Я люблю многослойность.

— Хорошо, — Винс помедлил. — Я занимаюсь этим, потому что у меня получается. Потому что это востребовано. Потому что люди хотят умирать не в одиночестве, а я могу дать им иллюзию, что они не одни. Это честный обмен.

— Звучит как девиз на корпоративном сайте.

— Возможно, он там и написан. Я не заходил на сайт уже лет пять.

Эзра фыркнул — и тут же рассмеялся. Смех был коротким, но искренним, и Винс снова почувствовал этот странный укол где-то под рёбрами. Не боль. Скорее — напоминание о том, что там вообще что-то есть.

— Ладно, — отсмеявшись, сказал Эзра. — Раз ты не хочешь рассказывать о себе, давай я расскажу о себе. Хочешь послушать про Тео?

— Твоего бывшего?

— Он не то чтобы бывший. Он скорее... эксперимент, который вышел из-под контроля и сбежал из лаборатории. Знаешь, как в фильмах про безумных учёных.

— Расскажи.

И Эзра рассказал.

История Тео была историей человека, который умел быть идеальным первые три месяца. Цветы, стихи, завтраки в постель — весь арсенал. Эзра влюбился так, как влюбляются люди, никогда не видевшие цветов: жадно, без оглядки, с полной убеждённостью, что так будет всегда. А потом оказалось, что Тео — это не романтик, а коллекционер. Он коллекционировал эмоциональные пики: первое признание, первый секс, первую ссору и первое примирение. Когда пики кончились, кончился и Тео. Он ушёл, оставив после себя только неловкость и кактус, который Эзра окрестил его именем из чистой вредности.

— Самое смешное, — говорил Эзра, нервно жестикулируя, — что я даже не злился на него по-настоящему. Я злился на себя. За то, что поверил. За то, что не заметил. Знаешь это чувство, когда тебе кажется, что ты умный и проницательный, а потом выясняется, что ты — просто удобный зритель в чужом спектакле?

Винс ничего не ответил, но внутри него что-то кольнуло — глубже, чем обычно.

— Ладно, — Эзра тряхнул головой. — Это было удручающе. Предсказуемо. Давай я расскажу что-нибудь повеселее. Хочешь историю про то, как Тео во время секса начал обсуждать налоги?

— Что?

— Да! — Эзра подался вперёд, глаза его горели. — Мы были в процессе, и он вдруг замер и говорит: «Кстати, ты подал декларацию? У меня там вычет за обучение не прошёл». Прямо во время... ну, ты понимаешь. Прямо в процессе.

Винс моргнул.

— В процессе чего именно?

— Минета! — выпалил Эзра. — Он обсуждал налоговый вычет, пока я делал ему минет. Я остановился, посмотрел на него и понял: вот так выглядит дно. Не моё. Его. И наших отношений.

И тут Винс совершил то, чего не совершал за работой уже много лет.

Он засмеялся.

Смех вышел коротким, сдавленным, как будто его обладатель забыл, как это делается, и теперь пробовал заново — осторожно, будто боясь сломать механизм. Но это был настоящий смех — не протокольный смешок для поддержания беседы, не вежливое фырканье, а неподдельная реакция человека, которого застали врасплох.

Эзра замер с открытым ртом.

— Боже мой, — выдохнул он. — Ты смеёшься. Ты настояще смеёшься. Я думал, это легенда.

Винс мгновенно взял себя в руки, но было поздно — мышцы лица ещё помнили движение, и уголок рта предательски подрагивал.

— Это была нестандартная история, — произнёс он, возвращая лицу нейтральное выражение. — Ты отвлёк меня от протокола.

— Я отвлёк тебя от протокола! — Эзра выглядел так, будто выиграл приз, которого не ожидал. — Так, записываю: Винсент смеётся. Редкое природное явление. Зафиксировано в 13:42 по местному времени.

— Ничего ты не записываешь.

— Мысленно! Мысленно записываю. И когда я буду умирать, я вспомню этот момент и скажу: «Я сделал это. Я рассмешил человека, у которого эмоциональный диапазон как у мраморной статуи».

Винс почувствовал, как что-то внутри него — какая-то туго натянутая струна — чуть ослабила натяжение. Это было неприятно. Нет, хуже: это было опасно. Струна была там не для красоты. Она держала конструкцию.

— Продолжим сессию, — сказал он.

— Да ладно тебе! Мы же только начали веселиться.

— Это не веселье. Это сбор информации.

— Ага, — Эзра откинулся обратно на диван, но улыбка не покидала его лица. — Сбор информации. Я для тебя — ходячий массив данных.

— Ты для меня — клиент, — отрезал Винс. — И сейчас у нас по плану совместный ужин.

— О, так ты готовишь? Снова?

— Да. Это часть пакета.

— А могу я заказать что-нибудь? Ну, чтобы не нагружать тебя?

— Нет.

— Почему?

Винс поднялся с кресла, одёргивая рубашку.

— Потому что ресторанная еда не создаёт интимности. Я уже говорил.

— И ты готов создать интимность омлетом?

— На ужин будет паста.

Эзра издал смешок.

— Паста — это почти романтично. Особенно если добавить свечи.

— Свечи будут. В ванной. Возможно. После ужина.

— О, — Эзра чуть осёкся. — После ужина у нас... что-то запланировано?

Винс посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.

— У нас запланировано продолжение, — сказал он, и голос его прозвучал на полтона ниже. — Ты, кажется, хотел узнать, что такое уровень F8.

И вышел на кухню, оставив Эзру на диване одного — с круглыми глазами, открытым ртом и выражением лица, средним между паникой и предвкушением.

Ужин прошёл в странной, напряжённой атмосфере.

Паста карбонара — единственное блюдо, которое Винс готовил действительно хорошо, ещё с тех времён, когда сам был не профессионалом. Эзра ел молча, но при этом постоянно бросал на Винса взгляды — короткие, украдочные, будто пытался расшифровать нечто, спрятанное за безупречной сервировкой стола.

За окном темнело. Город зажигал огни. В квартире пахло сыром, чесноком и чем-то ещё — возможно, одеколоном Винса, а возможно, просто электричеством, которое накопилось между ними за день.

Когда тарелки опустели, Винс поднялся первым.

— Идём.

— Куда?

— В гостиную. На диван.

Эзра подчинился. Он уже не шутил — шутки кончились где-то между вторым бокалом вина и тем моментом, когда Винс случайно коснулся его запястья, передавая перечницу.

В гостиной горел только торшер. Жёлтый свет ложился на старый паркет, на раскиданные книги, на кактус по имени Тео, который всё так же безучастно торчал на подоконнике. Винс задёрнул шторы плотнее и повернулся к Эзре.

— Снимай футболку.

Эзра стянул её через голову — на этот раз без комментариев. Его тело в полумраке казалось ещё более хрупким: выпирающие ключицы, узкая грудная клетка, светлые соски, которые тут же напряглись от прохладного воздуха.

— Ложись.

Эзра лёг на диван. Джинсы всё ещё были на нём.

Винс опустился рядом. Он не спешил. Вся его карьера была построена на умении растягивать время, превращать минуты в часы, а прикосновения — в события. Сегодняшний вечер не был исключением. Исключением было только одно: что-то внутри него — не профессионала, а того, второго, настоящего Винса, которого он почти забыл, — хотело не просто отработать протокол. Хотелось... большего.

Он подавил эту мысль. Мысль была лишней.

— Сейчас, — произнёс он, расстёгивая ремень на джинсах Эзры, — мы продолжим с того места, на котором остановились. Но теперь я хочу, чтобы ты был активнее. Не просто принимал. Отвечал.

— Я отвечал, — голос Эзры дрогнул. — Утром.

— Утром ты отвечал на поцелуи. Теперь я хочу, чтобы ты отвечал на всё остальное.

Он стянул джинсы вниз. Эзра приподнял бёдра, помогая. Теперь на нём оставались только боксёры — те же серые, что и утром, уже знакомые Винсу. Ткань натянулась в паху, обрисовывая полувозбуждённый член.

— Ты напряжён, — заметил Винс.

— Ты говорил, я всегда напряжён.

— Сейчас больше обычного. Что не так?

Эзра помедлил.

— Я... боюсь. Немного.

— Смерти?

— Нет. Глупости. Боюсь сделать что-то глупое. Испортить момент. Ты профессионал, а я... ну, я — это я. Кончил за пять минут утром и думал, что это круто. А теперь мне кажется, что это была жалкая пародия на страсть.

Винс положил ладонь ему на грудь — туда, где билось сердце.

— Утром ты кончил через двенадцать минут после начала стимуляции, — сказал он ровным голосом. — Это на две минуты дольше среднего показателя для мужчин твоего возраста при первом контакте с новым партнёром. Ты не кончил через пять минут. Ты продержался дольше, чем семьдесят процентов моих клиентов. И ты сделал это без единой просьбы остановиться или сбавить темп. Так что нет. Это не было жалкой пародией.

Эзра моргнул.

— Ты... записываешь время?

— Я отслеживаю показатели. Это часть работы.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Эзра издал странный звук — смех, вздох и стон одновременно.

— Ты только что сделал мне комплимент, опираясь на статистику.

— Это не комплимент. Это констатация факта.

— Для меня это комплимент, — Эзра накрыл ладонь Винса своей. — Спасибо.

Их пальцы переплелись. Жест был простым, почти бытовым, но Винс почувствовал, как от этого контакта по руке пробежало тепло — туда, вверх, к плечу, к шее. Он отдёрнул руку быстрее, чем следовало.

— Приступим.

Он расстегнул пуговицу на своей рубашке. Потом вторую. Эзра следил за ним, не отрываясь.

— Ты раздеваешься, — заметил он.

— Я не могу работать в одежде.

— Утром ты был полностью одет.

— Утром был другой вид взаимодействия. Сейчас потребуется больше контакта.

Винс снял рубашку и аккуратно сложил её на спинку кресла. Эзра смотрел на его тело — поджарое, с рельефом, который появляется не от спортзала, а от многолетней дисциплины, — и в его глазах читалось что-то, что Винс классифицировал как «восхищение с примесью голода».

— Ты красивый, — сказал Эзра тихо.

— Ты говорил, что я выгляжу как человек, который разочаровался во всём.

— Это не противоречит. Можно быть красивым и разочарованным во всём. Это даже сексуальнее.

Винс не ответил. Он опустился на колени перед диваном и взялся за резинку боксёров Эзры.

— Приподнимись.

Эзра подчинился. Боксёры отправились туда же, куда и джинсы — на пол, в растущую кучу одежды. Теперь он лежал полностью обнажённый, и его член, уже полностью вставший, лежал на животе, оставляя влажную дорожку на коже.

Винс положил ладони на его бёдра. Кожа была тёплой и чуть влажной. Мышцы под ней подрагивали.

— Сейчас, — произнёс он, наклоняясь ниже, — я буду делать тебе минет. Твоя задача — не молчать. Я хочу слышать, что тебе нравится, а что нет. Если захочешь остановить — скажешь «стоп». Если захочешь, чтобы я продолжил — скажешь «да». Понял?

— Да...

— Громче.

— Да.

— Хорошо.

И он наклонился ещё ниже.

Первый контакт был почти невесомым. Винс провёл языком от основания члена до головки — медленно, будто пробуя незнакомый вкус. Кожа была солоноватой от пота, но под солью угадывалась естественная терпкость. Он обвёл языком головку по кругу, задерживаясь на уздечке — той самой точке, которую открыл для себя несколькими часами ранее.

Реакция последовала мгновенно: Эзра всхлипнул и вцепился пальцами в обивку дивана.

— Блять, — выдохнул он. — Вот опять... там...

Винс повторил движение, на этот раз с большим давлением. Теперь он не просто лизал, а посасывал, обхватывая головку губами и создавая лёгкий вакуум. Одновременно его рука легла на основание члена, пальцы сомкнулись вокруг ствола, фиксируя его в удобном положении.

Он начал двигаться.

Техника Винса была отточена годами. Он знал, что ритмичность важнее скорости, что чередование глубокого захвата и поверхностного скольжения создаёт волнообразную стимуляцию, к которой мужское тело особенно чувствительно. Он знал, что нужно давать головке время отдохнуть от прямого контакта, переключаясь на ствол, а потом возвращаться — внезапно, заставая врасплох. Он знал, как использовать язык: прижимать его к уздечке во время движения вверх, расслаблять при движении вниз, чертить круги по самой коронке.

Всё это было механикой. Профессиональной, точной, безошибочной механикой.

Но где-то на третьей минуте произошло странное. Винс услышал звук — тонкий, сдавленный стон, который вырвался у Эзры не в момент стимуляции, а в короткую паузу между движениями. Как будто ему было хорошо не от того, что делал Винс, а от того, что это делал именно Винс.

И это было уже не механикой.

Винс усилил темп. Теперь он брал член почти полностью, расслабляя горло — ещё один навык, которым он овладел в совершенстве. Головка упиралась в мягкое нёбо, вызывая рвотный рефлекс, но он давно научился подавлять его дыханием. Его пальцы массировали яички Эзры — аккуратно, без лишнего давления, просто перекатывая их в ладони.

Эзра больше не сдерживался. Его стоны стали громче, бёдра начали непроизвольно толкаться вверх, и Винсу приходилось придерживать его ладонью за тазовую косточку, чтобы контролировать глубину.

— Я... — голос Эзры сорвался. — Я близко... Если ты сейчас не...

Винс остановился. Выпустил член изо рта. Поднял голову.

— Ещё нет, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я хочу попробовать кое-что другое.

— Ты... ты серьёзно? — Эзра смотрел на него мутными от наслаждения глазами. — Ты остановился.

— Да.

— Я был в миллиметре...

— Знаю. Именно поэтому я остановился. Перевернись.

Эзра моргнул.

— Что?

— Перевернись. На живот.

В голове Эзры явно происходила борьба между желанием кончить и пониманием, что Винс, кажется, задумал что-то, чего он не ожидал. Любопытство победило.

Он перевернулся. Теперь его лицо уткнулось в диванную подушку, а бёдра оказались на уровне груди Винса. Ягодицы — узкие, с двумя симметричными ямочками у основания позвоночника — были напряжены.

— Расслабься, — сказал Винс, кладя ладони на поясницу Эзры. — Я не сделаю тебе больно.

— Это не про боль, — донёсся приглушённый голос. — Это про... я не знаю. Никто никогда не...

— Не делал этого?

— Нет. Это... ну, люди считают это грязным. Или стыдным. Или чем-то, что не обсуждается.

— Я профессионал. У меня нет понятия «грязно». Только «эффективно» и «неэффективно».

— Звучит как девиз серийного уборщика.

— Или серийного любовника. Не двигайся.

Винс развёл ягодицы Эзры руками. Кожа здесь была светлее, почти молочная, с редкими светлыми волосками. Он наклонился и провёл языком по ложбинке — от копчика до промежности, медленно, с нажимом.

Эзра замер. Потом его тело прошила дрожь — от плеч до пяток.

— Ох... блять... — выдохнул он.

— Хорошо или плохо?

— Не... не знаю. Странно. Очень странно. Но... продолжай?

Винс продолжил.

Его язык двигался уверенно, не спеша. Он обводил сжатое колечко мышц по кругу, постепенно сужая радиус, пока кончик языка не упёрся прямо в центр. Эзра застонал в подушку — звук получился приглушённым, почти звериным. Его пальцы сжали край пледа.

Винс углубил контакт. Теперь его язык проникал внутрь — сначала на самую малость, потом чуть дальше, раздвигая податливые мышцы. Он чувствовал, как Эзра дрожит под ним, как его дыхание становится частым и рваным, как тело, которое ещё минуту назад было напряжено до предела, начинает расслабляться — не потому что сдаётся, а потому что наконец-то доверяет.

Это была анатомия. Просто стимуляция нервных окончаний, которых в этой зоне не меньше, чем в головке члена. Но для Эзры это явно было чем-то большим. Чем-то, чего ему никогда не давали, чем-то, что он считал запретным — и что вдруг оказалось не просто разрешённым, а подаренным.

Винс работал языком ещё несколько минут, чередуя проникновение с поверхностным скольжением. Он слышал, как Эзра шепчет что-то неразборчивое в подушку, и одно из слов, кажется, было его именем.

А потом ритм изменился. Винс почувствовал это раньше, чем услышал: тело Эзры напряглось иначе — не от неожиданности, а от приближающейся разрядки. Бёдра начали мелко подрагивать, мышцы сжались вокруг языка Винса в ритмичном спазме, а из подушки донёсся сдавленный, почти испуганный вскрик.

Эзра кончал. Без единого прикосновения к члену, без стимуляции — только от того, что язык Винса проникал в него снова и снова. Его тело содрогалось на диване, сперма выплёскивалась на плед под ним, а пальцы рвали обивку так, что побелели костяшки. Он всхлипывал, вжимался лицом в подушку и не мог остановиться — оргазм накатывал волнами, одна за другой, оставляя его обессиленным и дрожащим.

Винс не останавливался до последней судороги. Только когда Эзра обмяк, он выпрямился и вытер рот салфеткой.

— Достаточно.

Эзра не шевелился. Его лицо было спрятано в подушке, уши горели алым, а дыхание напоминало всхлипы.

— Я... — голос был сиплым. — Я кончил. Ты даже не трогал меня, а я...

— Знаю, — спокойно ответил Винс. — Это нормальная реакция на анальную стимуляцию оральным способом. У некоторых мужчин эта зона чувствительнее, чем головка.

Эзра наконец перевернулся. Его лицо было мокрым, глаза блестели, а на животе и пледе расплывались белёсые капли.

— «Нормальная реакция», — повторил он с нервным смешком. — Ты сделал так, что я кончил от одного языка в заднице, и называешь это «нормальной реакцией».

— Анатомия, — пожал плечами Винс. — Плюс правильная техника.

— Ахуеть, — выдохнул Эзра и уронил голову обратно на подушку. — Я не знаю, сколько тебе платят, но этого мало.

— Мне платят достаточно. Плюс премиальные.

— Премиальные, — Эзра расхохотался — тем самым громким, слишком искренним смехом. — У тебя есть премиальные за анилингус.

— У меня есть премиальные за каждый пункт контракта, выполненный с превышением стандарта. Это был пункт четыре дробь семь: «Оральная стимуляция анальной зоны». Формально я мог ограничиться пальцами. Но ты бы не расслабился.

— Так ты это делал, чтобы я расслабился?

— В том числе.

— А что ещё?

Винс помолчал.

— Мне нравится моя работа. Когда она сделана хорошо.

— Врёшь, — Эзра приподнялся на локтях. — Ты это делал не для работы. Ты это делал, потому что тебе хотелось. Скажи честно: хотелось ведь?

И в комнате повисла пауза — длинная, вязкая. Винс смотрел на Эзру, Эзра смотрел на Винса, и где-то за окном, далеко-далеко, выла сирена скорой помощи.

— Я пойду помою руки, — сказал Винс.

— Ты не ответил!

— Ответа не было в контракте.

Он вышел из комнаты. Эзра остался на диване, всё ещё обнажённый, всё ещё дрожащий, с улыбкой, которая никак не хотела сползать с лица.

Уже лёжа в постели, когда свет был потушен и дыхание Эзры стало ровным, Винс продолжал смотреть в потолок.

Что-то шло не так.

Нет, формально всё шло идеально. Клиент был доволен, протокол соблюдался — даже с превышением стандартов. Эмоциональное сближение проходило по графику. Завтра по плану был второй полный день контракта, и Винс мысленно перебирал пункты, которые предстояло закрыть.

Всё шло по плану.

Именно это его и беспокоило.

Потому что план никогда не включал в себя то, что Винс почувствовал сегодня трижды: первый раз — когда смеялся над историей о налогах, второй — когда понял, что не хочет останавливаться во время минета, а потом ещё и третий — когда Эзра кончил от анилингуса, и Винс испытал что-то подозрительно похожее на гордость. Не профессиональное удовлетворение от выполненного пункта. А личную, тёплую, совершенно неуместную гордость.

Ему нравилось. Не как профессионалу. А как...

Он оборвал мысль. Мысль была не просто лишней. Она была опасной.

Рядом завозился Эзра — во сне он придвинулся ближе, его рука легла на грудь Винса. Жест был бессознательным, детским, абсолютно лишённым расчёта. Винс замер. Ему следовало убрать руку. Протокол не запрещал тактильного контакта во время сна, но и не поощрял его. Это была серая зона, в которой профессионал должен был принимать решение самостоятельно.

Он не убрал руку.

Просто закрыл глаза — с чужой ладонью на груди и странным, забытым чувством, похожим на тепло.