Глава 3

Толстовка

После истории была алгебра, после алгебры — английский. Мэй сидела на задней парте, смотрела в окно и считала облака. Семнадцать облаков за сорок пять минут. Восемнадцатое она пропустила, потому что учительница вызвала её к доске.

— Мисс Грей, вы с нами?

Мэй медленно поднялась. Подошла к доске. Взяла мел. Уравнение было простым — настолько, что его мог решить восьмиклассник. Но Мэй смотрела на цифры и видела другое: обратный отсчёт. Двадцать один. Двадцать. Девятнадцать.

— Мисс Грей?
— Я не знаю, — сказала Мэй и вернулась на место.

Одноклассники не засмеялись. Даже не посмотрели. Мэй была одним из тех учеников, которых учителя вызывают «для галочки», потому что знают: она ответит правильно. Но сегодня она не ответила. И никто не спросил, почему.

Классная доска была зелёной. Мел — белым. Уравнение так и осталось нерешённым. В обед она увидела Сиену в столовой. Подруга сидела с компанией — девочками в ярких футболках и парнями в бейсболках. Они смеялись над чем-то, кидались салфетками, пили газировку. Нормальные подростки. Живые. Мэй остановилась у входа. Рюкзак оттягивал плечо — внутри лежала сложенная толстовка. Та самая. Серая, мягкая, с выцветшим принтом какого-то старого фестиваля, на который она ходила два года назад. С другим человеком. С тем, о ком старалась не думать. Та толстовка помнила его руки. Мэй сжала лямку рюкзака так, что ногти впились в ткань.
Не сейчас, — сказала она себе. — Не здесь.
Она развернулась и вышла из столовой. Есть она всё равно не собиралась. А толстовку можно отдать после уроков.

Пожарная лестница за спортзалом была её местом. Она нашла его в начале учебного года — когда поняла, что не может больше сидеть в библиотеке, где слишком много людей и слишком мало воздуха. Там, наверху, никто не ходил. Никто не курил. Никто не целовался за углом. Просто ржавые ступеньки, запах дождя и небо.
Сегодня небо было серым. Как и она.
Мэй забралась наверх, села на верхнюю площадку, свесила ноги между прутьев. Достала из кармана кекс, который дала Сиена. Шоколадный, в упаковке, с маленьким стикером: «Съешь меня, или я расскажу твоей маме».

Мэй почти улыбнулась. Почти.
Она положила кекс рядом с собой. Есть не стала. Просто смотрела на него, вспоминая, как в детстве любила шоколад. Ещё до того, как еда стала врагом. До того, как тело стало чужим. Внизу кто-то зашуршал. Мэй напряглась. Ступеньки скрипнули — кто-то поднимался. Она вжалась в перила, надеясь, что её не заметят. Что это просто учитель, который проверяет, не курят ли ученики. Что он повернёт и уйдёт.

— О, — сказал кто-то. — Привет.

Мэй подняла голову. Парень с лестницы стоял в двух метрах. Светлые волосы, тёмная куртка, лицо, которое она видела сегодня утром у окна. Он смотрел на неё без удивления, будто ожидал кого-то найти — или не ожидал, но и не был шокирован.

— Это моё место, — сказала Мэй.
— Я не знал, — он поднял руки в примирительном жесте. — Могу уйти.
— Уйди.

Он кивнул. Развернулся. Сделал шаг вниз.
И остановился.

— Слушай, — сказал он, не оборачиваясь. — У меня есть пончики. Два. Я один не съем. Если хочешь...
— Я не хочу.
— Я знаю. — Он повернулся. В руках у него был коричневый бумажный пакет, промокший от жира. — Ты никогда ничего не хочешь. Я заметил.

Мэй замерла. Что значит — заметил? Кто он вообще такой? Они не пересекались. Она не помнила его лица ни в одном классе, ни в одной компании. Он был никем. Фоном. Серым пятном. Таким же, как она.

— Откуда ты меня знаешь? — спросила она, и голос прозвучал резче, чем планировалось.
— Ниоткуда, — он пожал плечами. — Просто учусь с тобой в одной школе. У нас, наверное, есть пара общих уроков. Я Кейл, кстати.
— Мне всё равно.
— Знаю, — повторил он. И улыбнулся. Не нахально, не насмешливо — просто уголками губ, будто говорил сам с собой. — Но раз я уже здесь, может, посидим молча? Ты не будешь меня замечать, я не буду замечать тебя. Договорились?

Мэй хотела сказать «нет». Хотела встать и уйти. Хотела крикнуть, чтобы он оставил её в покое, потому что она не нуждается в его пончиках, его улыбках, его странных взглядах. Вместо этого она сказала:

— Делай что хочешь.

Кейл сел в двух метрах от неё. На ржавую ступеньку. Достал пончик, откусил, прожевал. Не смотрел на неё. Не пытался заговорить. Просто сидел и жевал, глядя на парковку внизу. Мэй смотрела на него краем глаза. У него были длинные ресницы. Для парня — слишком длинные. И руки в мелких царапинах — как будто он постоянно что-то чинил и постоянно порезался. Она отвела взгляд.

— Зачем ты пришёл сюда? — спросила она тихо.
— Прятался, — сказал он просто. — Иногда хочется спрятаться.
— От чего?
— От людей, — он откусил ещё кусок. — А ты?

Мэй не ответила. Она не пряталась. Она готовилась. Но он не знал этого. Не мог знать.

— Хочешь? — он протянул ей второй пончик. Глазурованный, с розовой посыпкой.
— Я сказала, не хочу.
— Я помню. — Он положил пончик на перила рядом с ней. — Тогда просто подержи. Мне жалко, что он пропадёт.

Мэй посмотрела на пончик. Розовая посыпка блестела на солнце. Глазурь подтаяла и капала на ржавые прутья. Это было почти красиво. Почти. Она взяла пончик в руки. Не откусила. Просто держала.

— Я буду здесь завтра, — сказал Кейл, когда прозвенел звонок. Он поднялся, отряхнул джинсы. — Если хочешь молчать — молчи. Мне не обязательно разговаривать.

Он ушёл, не дожидаясь ответа. Мэй осталась сидеть на ступеньках. В руке — пончик, который она так и не попробовала. Рядом — кекс от Сиены. И тишина, которую нарушил чужой голос.

«Я буду здесь завтра», — повторила она про себя.

Странно. Обычно люди обещают быть рядом. Вечно. Навсегда. А он пообещал просто быть завтра. Ничего больше.
Может, в этом и была разница.

Вечером, в 22:22, она зажгла восемнадцатый фонарик. На небе не было облаков.

— Забери меня скорее, — прошептала она.

Но впервые за долгое время слова прозвучали не как команда. Скорее, как вопрос. Она отпустила фонарик. Смотрела, как он поднимается. Оранжевая точка на чёрном небе. Из окна напротив никто не смотрел. Или она просто не заметила.