Глава 23

JUNGKOOK

Мои глаза сузились.
— Что на тебе надето?
Джису посмотрела на свое скромное серое коктейльное платье и короткие белые туфли на каблуках, безуспешно пытаясь поправить выбившийся из французского пучка локон. Затем она взглянула мне в глаза и сказала:
— Разве это не очевидно? Я пытаюсь превратить себя в девушку, которую ты мог бы полюбить.
Я не знал, почему сарказм в ее голосе раздражал меня до чертиков.
— Нет.
Она приподняла бровь.
— Нет?
— Именно это я и сказал, Джису. Иди надень что-нибудь другое.
Она сердито посмотрела на меня, пытаясь снова откинуть назад непослушную прядь волос. И тут я заметил, что ее рука слегка дрожит. Она нервничала. Мне не нравился этот наряд с самого начала, но теперь я чертовски ненавидел его.
Я разгладил несуществующую морщинку на рукаве пиджака.
— Мое время бесценно, а ты тратишь его впустую. У тебя есть пять минут, чтобы переодеться.
Она усмехнулась.
— В чем бы вы хотели меня видеть, ваше Высочество?
В моей кровати, распростертую и голую.
— То, что ты обычно надеваешь на свадьбу, на которой не присутствует твой отец.
Какое-то мгновение она смотрела на меня сверху вниз, а когда поняла, что не выиграет, раздраженно обернулась. Но я не упустил и намека на улыбку на ее прелестных губах, прежде чем она скрылась в своей квартире.
Она вернулась через десять минут в красном платье с блестками, которое сверкало в свете ламп, как диско-шар. Разрез платья открывал ее гладкую загорелую ногу и пятнадцати сантиметровые каблуки. От этого зрелища у меня в паху разлился жар.
Она приподняла бровь, заставляя меня что-то сказать.
Девушка понятия не имела.
Она думала, что нравится мне.
Я старался изо всех сил и ходил за ней по пятам все эти чертовы годы, только чтобы смотреть на нее. Я оскорбил ее только для того, чтобы услышать ее дымный голос и остроумный ответ. И теперь, после моего переезда в Сиэтл, было трудно поверить, что она здесь, передо мной. Что я могу протянуть руку и дотронуться до нее. Что она мне позволит. Неважно, одевалась ли она как жена наркобарона 1970-х или как закоренелая фанатка Арианы Гранде — ничто не могло заставить меня забыть ее. Хуже всего было то, что теперь я вспомнил, как она смотрела на меня с колен. Этот образ прожег себя так глубоко под моей кожей, что я никогда не смогу его выжечь.
Как бы мне ни хотелось удержать ее, я знал, что не должен.
Я не мог дать ей всего, о чем она просила.
Я собирался отвезти ее на свадьбу, закончить дела с Сергеем и вернуться в Сиэтл. Тем не менее, каждый раз, думая о том, чтобы уйти, мой воротник казался слишком тугим, а воздух слишком густым, чтобы дышать. Я не знал, смогу ли физически это сделать.
— Ты сама украсила блестками платьями? — спросил я, наблюдая за дверями лифта, пока мы спускались в вестибюль.
Она вздохнула и потянулась, чтобы оттолкнуть меня или сделать еще что-нибудь нелепое, но я схватил ее за руку прежде, чем она успела коснуться.
Она невинно моргнула.
— Я как раз собиралась починить твой зажим для галстука. Он кривой.
— Нет, не кривой, — уверенно сказал я, даже не глядя.
Она попыталась вырвать руку, но я держал ее только потому, что мог. Просто потому, что она была такой чертовски мягкой. Я провел большим пальцем по ее ладони. Она вздрогнула и отдернула руку.
Она красилась перед зеркалом по дороге на взлетно-посадочную полосу, в то время как я делал вид, что моя кровь не гудит от одобрения того, что она находится в моем пространстве, даже совершая такие мирские, не связанные с членом вещи, как нанесение туши.
Нахмурившись, она посмотрела на частный самолет.
— Пожалуйста, скажи мне, этот самолет не принадлежит бюро.
— Этот самолет не принадлежит бюро.
— Лжец.
Садясь в самолет, она пробормотала что-то насчет сыпи.
Светловолосая стюардесса улыбнулась и поприветствовала Джису, но ей показалось, что прошло неестественно много времени, прежде чем она встретилась со мной взглядом и нервно спросила, можно ли повесить мой пиджак. Она исчезла с моим пиджаком на буксире, а Джису закатила глаза.
— Ты даже не замечаешь, как девушки ведут себя перед тобой, не так ли?
— Я замечаю все, что ты делаешь, malyshka, (прим.пер: Малышка)
Она замолчала и на мгновение задержала мой тяжелый взгляд, прежде чем отвернуться.
— Кто платит за этот полёт на частном самолете? Мои налоговые деньги?
Я сел на белый кожаный диван, наблюдая, как она двигается и трогает все вокруг.
— Чтобы платить налоги, нужно зарабатывать.
— Я работаю. Я... бизнесмен.
— Ты игрок, — сухо поправил я.
— На самом деле одно и то же.
— Почему твой отец хочет, чтобы ты присутствовала на этой свадьбе?
Она взяла пресс-папье ФБР, рассматривая его.
— По гнусным причинам, я уверена.
— Продумано.
Она сглотнула.
— Я теперь одинокая девушка.
— Так ли?
Я не знал, почему этот вопрос прозвучал как угроза.
Она бросила на меня нерешительный взгляд.
— Да. Вероятно, он хочет исправить это.
В тот момент я знал, что она никогда не выйдет замуж ни за одного чертова мужчину, кроме меня. И она не хотела выходить за меня замуж.
— А если он исправит?
— Я же сказала, что больше никогда не выйду замуж.
Она сбежит. Из жизни, из города, от меня.
Иррациональная мысль, что я не смогу найти ее, вызвала во мне ледяную панику. А я мог найти кого угодно.
Я никогда не позволю ей уйти.
Мне было все равно, даже если придется приковать маленькую беглянку наручниками к изголовью кровати.
Клятва прожгла меня насквозь, глубоко оседая, и успокоила прилив крови в моих венах.
Она села на кресло напротив меня и открыла модный журнал.
— Как ты собираешься объяснить, почему ты со мной?
Ты моя. И я иду туда же, куда и ты.
— Никто не будет меня допрашивать.
Мой телефон завибрировал в кармане, и я вытащил его.
Александра: Отец хочет поужинать в ближайшее время.
Разочарование пронзило меня. Сергей говорил со мной только через свою дочь. Я был удивлен, что он не выставил ее передо мной обнаженной и не предложил трахнуть ее, как бы мотивирован он ни был этим союзом. Он хотел окунуть руки в Американский преступный мир, сохраняя при этом свои традиционные Русские ценности, и, по-видимому, связь со мной была способом сделать это.
Российское правительство ужесточило правила пограничной безопасности, и большая часть этой безопасности оказалась у Сергея в кармане. Мне было уже наплевать на Российскую политику, но, к сожалению, единственному родственнику, который у меня остался, было не все равно.
После освобождения из переполненных камер Бутырки в девятнадцать лет я уехал в Штаты, а Ронан предпочел остаться в Москве в качестве жалкого охранника в Братве. Пятнадцать лет спустя он владел собственной империей. Но у него все еще был более практический подход к получению желаемого, в то время как делегирование — и немного манипулирования —было более подходящим для победы над Сергеем Поповым.
Я написал Александре, что свободен в Пятницу, и сунул телефон в карман. Когда я снова обратил свое внимание на Джису, то увидел, что она жует губу, ее оливковый цвет лица стал чуть бледнее.
Она боялась своего отца.
Это вызвало во мне прилив гнева.
Единственный, из-за кого ей следовало бы нервничать, это я.
— Voy kak volk, malyshka. (прим.пер: Вой как волк, малышка)
Ее мягкие глаза метнулись ко мне. Они прожгли маленькую дыру в моей груди.
— Voy kak volk, (прим.пер: Вой как волк) — прошептала она.
Она сказала все правильно.
И я вдруг понял, что собирался оставить ее.

🖤 🖤 🖤

Моя нога уже много лет не ступала в Церковь. И даже не потому, что я думал, что меня собьют с ног, а потому, что в них было либо слишком жарко, либо слишком пыльно, либо слишком вычурно. Великодушная атмосфера практически поглощала тебя целиком на входе, но ни одна Церковь никогда не кормила меня кусочком пищи, когда мне было тринадцать, и я голодал и достаточно смирился, чтобы просить милостыню.
Семья Джису чуть не сбила ее с ног объятиями и нелепым количеством поцелуев, как только мы вошли в Церковь. Она раскраснелась, на ее лице была искренняя улыбка, которую я никогда не получал от нее. Одна из ее тетушек взглянула на меня, энергично обмахиваясь свадебной программой, а затем посмотрела на Джису и одними губами произнесла:
— Мадонна.
Джису вздохнула и посмотрела на меня.
— Это... э-э...
Я промолчал и позволил ей бороться только потому, что хотел посмотреть, что она скажет, но, к сожалению, ее прервал бесцеремонный голос позади нас.
— Чон.
Джису напряглась.
Я положил руку ей на талию и повернулся к ее отцу.
— Саул, — произнес я знакомое имя.
Я не смотрел на нее, но преданный взгляд, который я почувствовал на своем лице, вызвал странное напряжение в моей груди.
— Не ожидал твоего присутствия сегодня. — взгляд Саула скользнул к моей руке на талии Джису. — И меньше всего с моей дочерью.
— Можно подумать, что мужчина твоего возраста уже научился ожидать неожиданностей.
Джису тяжело вздохнула.
Это было дешевое оскорбление, но за долгие годы я усвоил, что дешевизна приносит самые быстрые результаты.
Выражение лица Саула не дрогнуло, когда он выдержал мой взгляд. Но когда его взгляд, наконец, переместился на дочь, его следующие слова прозвучали с легким стуком зубов.
— Я хотел бы поговорить с тобой дома перед банкетом, Джису.
— Я бы с удовольствием, но... Клянусь, наше расписание заполняется так быстро, что я едва успеваю за ним. — она моргнула на меня. — Как думаешь, Чонгук, у нас будет время?
Мне хотелось улыбнуться. Поцеловать ее за то, что она такая хорошая маленькая волчица. Вместо этого я только сказал:
— Думаю, мы сможем вписаться.
Неуверенность промелькнула на ее лице.
Отец Джису нравился мне не меньше, чем Джексон. Принять удар по их головам было бы для меня настоящим отдыхом. Но если Джису не разберется с ним сейчас, он будет возвращаться, пока не получит желаемое.
— Рад видеть, что ты можешь уделить несколько минут своему отцу, — глазах Саула мелькнула едва уловимая угроза. — А пока, cara mia. (прим.пер: Моя дорогая)
Сдерживаемый яд в его голосе проплыл мимо нас, когда он направился к проходу, чтобы занять место на скамье.
Джису была внутренне потрясена, но хорошо скрывала это. Ее гнев? Не такой уж сильный.
— Джису...
Она оставила меня стоять.
Как бы сильно меня не бесило, что она так быстро вскочила, думая обо мне самое худшее, я позволил ей выплеснуть свой гнев, потому что это то, в чем она нуждалась прямо сейчас.
Католическая церемония была долгой и немного мелодраматичной. Джису не сказала мне ни слова с тех пор, как села на скамью рядом. Ни единой шутки или оскорбления. Мне это не нравилось.
Она смотрела в окно и молчала всю дорогу до дома своего отца. Когда все это закончится, я заставлю ее говорить со мной два часа подряд, прежде чем она заработает оргазм.
Один из ее двоюродных братьев, которого Джису называла Гуччо и который был не более чем подростком, открыл дверь и провел нас в кабинет своего отца.
Гуччо избегал моего взгляда.
— Он хочет поговорить с тобой наедине, Джису.
— Хорошо, — вздохнула она.
Я схватил ее за запястье, когда она сделала шаг к двери.
— Тебе не обязательно идти туда одной.
— Все будет хорошо. Я постараюсь сделать это быстро, чтобы у тебя было достаточно времени поговорить о делах после.
Ее глаза вспыхнули негодованием.
Мои челюсти сжались, но я отпустил ее.
Она закрыла за собой дверь.
Гуччо потер кулак и перенес вес тела на другую ногу.
— Ты можешь подождать в гостиной.
— Я подожду здесь.
Он сглотнул.
— Гостиная была бы предпочтительнее.
Я послал ему взгляд, давший ему понять, что он чертовски раздражает меня.
— Ладно, — пробормотал он и отошел.
Стоя у двери, я слышал их приглушенные голоса внутри.
— Ты быстро двигаешься, Джису, — сказал Саул. — Разве твой муж не умер неделю назад?
— Полторы недели, — поправила она.
— Не умничай со мной, девочка. Ты пыталась выставить меня сегодня дураком?
— Я понятия не имею, как выставить тебя дураком.
— Это платье... появившись с таким мужчиной, как Чон, ты становишься похожей на чертову шлюху.
Она издала горький звук.
— Я была для тебя шлюхой, когда мне было десять лет и я носила свое розовое церковное платье. Это слово немного устарело, папа. Не мог бы ты придумать что-нибудь немного оригинальное?
— Я вижу, твоя роскошная жизнь в Нью-Йорке испортила тебя, — зашуршали какие-то бумаги. — Не важно. Уверен, что из тебя ничего нельзя выбить. Насколько я помню, тебя всегда было слишком легко сломить. Скажи, ты все еще боишься темноты?
Тишина.
Он усмехнулся.
— Так я и думал. Нам не нужно обсуждать... такие вопросы прямо сейчас. Как думаешь, Чон женится на тебе?
Это ее позабавило.
— Нет. Я не выйду замуж.
Она говорила так чертовски уверенно, что мне захотелось затащить ее в здание суда прямо сейчас.
— Ты что думаешь, Донни?
Саул обратился к своей правой руке, который, должно быть, находился в комнате.
— Не думаю, босс.
— Тогда, я уверен, ему будет все равно, что ты возвращаешься в Чикаго, — сказал Саул. — Как только ты обоснуешься, мы поговорим о том, как устроить твой брак. Тебе давно пора обзавестись детьми, Джису. Ты уже почти миновала свой расцвет.
— Как бы я ни ценила искреннюю заботу в твоем голосе... нет. Нет переезду. Нет браку. И нет сексу с мужчинами по твоему выбору.
Хорошая девочка.
Чья-то рука хлопнула по столу.
— У тебя есть долг перед этой семьей, черт возьми!
— Долг? — она усмехнулась. — Что ты когда-нибудь делал для меня? Ты точно не защитил свою восьмилетнюю дочь от одного из своих сумасшедших друзей!
Густая тишина прокралась под дверь.
В тот момент, когда он не пытался отмахнуться от ее обвинений, я понял, что он не знал. И это единственное, что могло спасти ему жизнь.
— Я одевал тебя, кормил тебя...
— В общем, самый минимум того, чтобы сохранить кому-то жизнь. Мы понимаем, папа — ты был выдающимся отцом.
— Ты неблагодарная сука, — выплюнул он.
Ее голос задрожал от волнения.
— Знаешь, мне тебя жаль. Ты был одержим мамой, а она тебя ненавидела. Она ненавидела тебя так сильно, что рисковала побегом от тебя снова, и снова, и снова...
Я пошевелился, услышав звук стула, ударившегося о стену, и толкнул дверь. Мой голос был неестественно спокоен.
— Убери руку.
Саул держал ее за лицо, впиваясь пальцами в щеки. Его челюсти сжались, но он отпустил ее, отступил назад и отряхнул рукав.
Я не смотрел на нее — не мог смотреть, — потому что, если бы на ее коже была хоть одна красная отметина, я бы сорвался.
— Уходи, Джису, — сказал я.
Она помедлила.
— Выйди.
Когда она направилась к двери, Донни посмотрел на Саула, чтобы узнать, должен ли он пропустить ее. Саул напряженно кивнул. Донни закрыл дверь и встал рядом.
Саул откинулся на спинку кресла и поправил какие-то бумаги на столе, словно его только что не застали за нападением на дочь.
— Присаживайся, Чон. Давно мы не болтали.
Я никогда в жизни не болтал с этим человеком. И никогда не работал. Я был знаком с ним только через Джексона. И согласился работать с Джексоном — Итальянцем, не меньше, — только потому, что был одержим его женой.
Я остался стоять.
— Не знаю, как сделать это для тебя короче и слаще — Джису для тебя больше не существует.
— Ты говоришь так, словно имеешь на нее право, Чон. Не забывай, что именно я привел ее на эту проклятую планету.
— Ты? Судя по тому, что я слышал, кто-то другой трахал твою жену сильнее, чем ты.
Краснота окрасила его лицо.
— Ты не хочешь делать из меня врага.
— Боюсь, что для этого может быть слишком поздно.
Наши взгляды впились друг в друга.
— Ты хочешь мою дочь? Хорошо, можешь забрать ее. Только не приходи ко мне плакаться, когда увидишь, что она трахается с твоим ремонтником. Боюсь, в этом отношении она похожа на свою мать.
Мужчина был так чертовски зол, что от него воняло. Но было что-то еще — чувство вины. Босс старел, и его совесть наполнялась. Он был слишком измучен, чтобы знать, как извиниться, и вместо этого душил свою дочь.
— Я рискну.
Когда я проходил мимо его младшего босса, одинокий хлопок рикошетом отскочил от стен, когда я вытащил свой 45-й и выстрелил ему в руку. Он зашипел от боли и соскользнул вниз по стене.
Саул сжал челюсти, но только приподнял бровь.
— Это за то, что ты прикоснулся к ней. — я убрал пистолет и открыл дверь. — Каждый раз, когда ты прикасаешься к чему-то, что принадлежит мне, я буду портить что-то твое.