Вайрон Свет фар Пролог. 1 Глава

Вайрон.
Свет фар
Двор пахнет мокрой травой после дождя. Отец подбрасывает его вверх - раз, два - и ловит под мышки, крутит его, и мир на секунду переворачивается, небо оказывается там, где земля, а потом обратно. Валерка визжит от восторга, требует ещё. Отец хохочет, у него на подбородке щетина, она колется, когда он тычется носом ему в шею.

- Хорош, оторва, у меня спина не казённая.
С кухни, доносится голос мамы - зовет ужинать, там пахнет чем-то жареным и луком, а на подоконнике играет радио, тихая мелодия, - кто-то, как мама, водит пальцами по клавишам, легко, без напряжения.
Скай гоняет по двору за мячом, отец свистит ей коротко, два пальца в рот, она разворачивается на весь ход и мчится обратно, вся мокрая от лужи.
В гараже пахнет бензином и железом. Отец лежит под машиной, торчат только ноги с старыми кедами, и командует: - Валерка, дай на четырнадцать.
Валерка роется в ящике, путает ключи, находит нужного, гордый, как будто спасает кого-то. Отец берёт, не глядя, ерошит ему волосы масляной рукой. Вечером, когда стемнеет, выходит во двор один, садится на порог и закурит - дешёвые сигареты«Гранит», горьковатый едкий запах ползёт через открытое окно в комнату, где Валерка уже должен спать, но подглядывает. Отец сидит долго, работает в темном дворе, и в этом нет ничего страшного, просто взрослая усталость за день.
А потом - уже другой вечер, и в нём всё по-другому.
Отец сжимает его руку так, что Валерке больно, но он не пикнет, потому что рука отца дрожит, а отец никогда не дрожит. Во дворе стоит машина, фары бьют прямо в окно, слепят, и в свете этих фар виден только силуэт человека в калитке. От человека несёт тем же горьким табачным запахом - но это не отцовский запах, это чужой, и в нём нет ничего домашнего, в нём угроза, спрятанная за вежливым голосом.
- Мы же по-хорошему пришли, Алёша.
Отец толкает его за спину, тихо, одним движением плеча - стой там. Голос становится тише, потом резче. Валерка не понимает слов, только тон, как меняется тон, как отец сначала говорит спокойно, потом зло, потом почти жалобно, и это самое страшное - отцовский голос, который звучит жалобно.
Хлопок, он был совсем не как в кино. Тихий, деловитый. Как будто кто-то уронил тяжелый инструмент в соседней комнате
Валерка не кричит. Валерка стоит и смотрит, как отец медленно оседает на землю, и почему-то в голове только одна мысль: тот, у калитки, всё ещё курит, огонёк сигареты дрожит в темноте, разгорается ярче, когда человек затягивается, и гаснет. И вместе с ним гаснет всё вокруг...
- Вай! Вай! Вайрон!!! Очнись!
Голос отца - нет, не отец - врывается прямо на картинку, накладывается на нее, как будто кто-то дёргает за рукав сна.
- Вайрон, блять, очнись, слышишь меня?!
Отец лежит на асфальте, и Валерка тянется к нему, но руки не идут, они чужие не слушаются, тяжёлые, словно налиты бетоном, и голос над ухом становится громче, ближе, редко уже не как часть двора, а как что-то извне, что-то, чего не должно быть в этом воспоминании.
Свет. Не фары машины - что-то другое, белое, размытое, бьёт сквозь закрытые веки. Звук моторов вдалеке, кто-то матерится над самым ухом, чьи-то руки трясут за плечи, и асфальт под спиной холодный, по-настоящему холодный, не так, как холодна память.
Вкус железа... сука это кровь. Это первое, что настоящее.
Он понял - не в детстве. Не двор, не гараж, не отец. Асфальт. Он лежит на асфальте, и где-то рядом чей-то голос срывается на крик, и грудь не дышит как надо, воздух заходит рывками, царапая.
Мысль приходит спокойно, без паники, почти с облегчением:
«Ну вот, папа. Наконец-то увидимся».
И темнота забирает обратно.
-
За двенадцать часов до этого в гараже пахнет тем же бензином, что и в детстве, только теперь Вайрон сам лежит под капотом, а не подаёт инструменты.
- Зая, ты там живой? - Кирилл стучит носком кроссовка по колесу. - А то я уже трупы оплакивать начал, между прочим.
- Съебись, - не глядя на него говорит Вайрон.
- Грубо. С котиком-то так нельзя.
Денис молча протягивает банку колы, садится рядом с ящиком, ждёт, не лезет с разговорами. От него так - надежно, без слов.
- Готовим байк к вечеру, или как? - спрашивает Денис.
- Или как, - Вайрон вылезает, вытирает руки тряпкой, костяшки в масле. - Тормоза перебрал. Цепь новая. Полетит.
- Стас сегодня будет, - говорит Кирилл, словно невзначай, но глаза у него уже настороже.
Вайрон не отвечает сразу. Крутить в пальцах гайку, которую машинально подобрал с верстака.
- И что.
- Да ничего. Просто он вчера опять говорил трепал сука. Про батю твоего.
Пальцы сжимаются вокруг гайки так, что край впивается в корпус.
- Пусть треплет.
- Вай.
- Я сказал - пусть треплет, - голос ровный, но в нем уже нет ничего дружелюбного. Стас пять лет назад был почти братом, пока я не узнал, кто слил меня "Жирной свинье", что Вайрон левые деньги на гонках поднимает - зарплату потом резали три месяца за то что нелегала школьника держит. А после того, как ещё и ляпнул при всех, что у Вайрона отец «синим по земле в грязи валялся», не случайно - или неожиданно, - не зная что там было на самом деле в тот вечер. Вайрон тогда чуть не сломал ему челюсть. С тех пор - просто трасса, просто гонка, просто повод.
- Ладно, солнце мое, не кипятись, - Кирилл толкает его плечо, специально утрированно ласково, с абсолютно серьезной мордой. - Побереги нервы для дороги.
Вайрон невольно фыркает - почти смех, коротко, сквозь зубы.
- Иди на хуй, зая.
Денис молча кивает хмыкая, будто одобряет всё сразу.
Вечером - темнота, промзона за городом, где асфальт разбит, фонари давно сдохли. Свет фар - что видно, лучи режут темноту, выхватывают ржавые заборы, силуэты машин, дымят сигаретами над капотами. Голос разносится далеко, звук моторов гудит в пустоте между цехами.
- По месту, - кричит кто-то, и Вайрон седлает байк, думая под знакомой вибрацией двигателя, какое место, где он сам решит - жив он или нет.
Старт. Асфальт летит под колёсами, ветер режет лицо через открытый визор, фара Стаса маячит рядом, потом чуть впереди, потом снова рядом - тот дышит ему в спину, буквально, специально жмётся ближе, чем нужно, провоцирует.
Резкий поворот. Кто-то из слушателей у обочины щёлкает зажигалкой, подкуривает, и ветер несёт запах прямо мне в нос - горький, едкий, тот самый.
Мир на долю секунды - не следа.
Двор. Фары в окне. Рука отца дрожит.
Байк Стаса подрезает его именно в этот миг, руль дёргается, а асфальт оказывается не там, где должен, и дальше только скрежет, удар, темнота, которая тут же взрывается криком:
- Вай! Вай! Вайрон!!! Очнись!
-...
Второй раз он приходит в себя по-настоящему. Не на границе, не между.
Потолок белый, лампа режет глаза, ребра перетянуты так туго, что вдох получается только на половину. Садины горят на локте и скуле. Запах - этот особый больничный запах, хлорка смешанная с чем-то стерильным, - сразу выворачивает что-то внутрь, тело само вспоминает раньше, чем голова.
- Очнулся, - голос бабушкина, жёсткий, без единой мягкой нотки. Она сидит рядом, руки скрещены на груди, взгляд - как приговор. - Ну наконец-то. Думала, откачивать бесполезно будет, идиота такого.
- Бабуль...
- Молчи. Молчи и слушай меня, балбес. - Голос не срывается, но в нем сразу столько всего, что Вайрон отводит глаза. - Три ребра. Три, Валера. Ты понимаешь, что тебя чуть не размазало по асфальту, как твоего отца? Ты понимаешь, что я один раз уже хоронила сына, второй раз я не переживу, слышишь меня?
Он молчит. В горле стоит ком, но снаружи - ничего, ни звука.
Бабушка выдыхает, будто сама устала от собственного зла, и вдруг тише, другим тоном:
- Мать звонила.
Вайрон напрягается, но старается ничего не выдать.
- И что она.
- Замуж выходит. В столице. И хочет тебя забрать - будешь учиться там, говорит, лучшая школа, лучшие врачи, лучше всё.
Что-то внутри взрыва происходит сразу разом - не постепенно, а, как искра в бензобаке.
- Да пошла она на хуй со своей столицей, - голос срывается на крик, - охуела совсем, десять лет носа не казала, а теперь вышла замуж и вспомнила, что у нее сын есть?! Да я лучше сдохну тут, чем к ней в ее счастливую семейку с этим ее мудаком и его щенками поеду, пусть она себе свое пианино купит обратно и играет там, радуется, сука, а меня не трогает, слышишь, бабуль, я никуда не поеду, НИ-КУ-ДА, пусть она...
- Вайрон! - бабушка вскакивает, хватает его за плечо, но он уже не может остановиться, кулаки сжимаются на простыне, дыхание рвется сквозь перетянутые рёбра, и боль от этого только злее.
В палату влетает медсестра, что-то говорит резко, зовёт кого-то ещё, и через секунду в руку впивается игла.
- Тихо, тихо, - голос уже другой, чужой, профессионально спокойный. - Сейчас полегчает.
Тепло растекается по вене, тянет вниз, в темноту, и последнее, что он видит - бабушкино лицо, застывшее, неожиданное под всей своей жёсткостью, а потом всё гаснет.