Глава 3. Кристофер

— Дорогой, посиди здесь, ладно? Я скоро приду.

— Хорошо... Ты же скоро придёшь, правда?

— Конечно, милый, обещаю.

Она поцеловала меня в лоб, посмотрев в глаза с любящей улыбкой. Что-то внутри не даёт мне покоя, словно кошки скребутся на душе, но я не придаю этому сильного значения.

Дверь за ней захлопнулась, оставив меня в полном одиночестве. Где мой карандаш? А, вот он.

Устроившись на своем матрасе, который уже пропах пылью и старостью, я беру лист бумаги и начинаю рисовать. Папа всегда запрещал мне это делать, но сейчас он спит, поэтому я наконец-то могу заняться любимым делом. Так... На чём я остановился? Мишка, звёзды и луна есть, себя я тоже нарисовал, осталась мама и отец. Маму нужно нарисовать очень красивой. Короткие волосы коричневого цвета, ясно голубые глаза, нежные руки - всё это надо запечатлеть. Только жаль, что карандаш у меня есть только чёрный. Ну ничего, выкручусь.

В доме тихо, что является редкостью в нашей семье. Я люблю тишину, в ней я хотя бы не слышу криков родителей. Папа очень много пьёт и после выпивки становится неуправляем. Когда я был совсем маленьким, он ещё как-то справлялся с алкоголизмом, но в последние пару лет совсем потерял контроль. Я стараюсь защищать маму, когда он приходит, но это приносит большие последствия. Синяк под глазом до сих пор болит, но я уже привык. Стоит ли говорить, что я его ненавижу? Да и это не просто ненависть, это что-то большее. В подростковом возрасте я вряд ли могу как-то на него повлиять, но когда вырасту... Он заплатит мне за всё. За все мамины слёзы, за все мои страхи и страдания. У меня ведь не было и нет ничего, что есть у обычных детей. Все игрушки, которые покупала для меня мама, были выброшены или испорчены. Детская больше похожа на комнату какой-то заброшки, на которые лазают мои сверстники. Но я не жалуюсь. Просто нужно время, чтобы накопить силы. Я уже решил, что когда мне исполнится четырнадцать, пойду работать, заработаю деньги и мы с мамой сбежим от него. Снимем жилье, будем вкусно кушать, и я буду радовать её цветами каждый день. Она этого заслуживает. Никто кроме мамы не любит меня, не заботится и не успокаивает, когда мне плохо. Только она всегда была рядом. Не знаю, чтобы я делал без неё. Очень её люблю и всегда буду защищать, чего бы мне это не стоило.

Звук дождя за окном приносит мне успокоение, пока я доделываю последние штрихи. Мама получилась очень красивой, даже в чёрном цвете. Отца я не могу изобразить в человеческом облике. Он просто грязь, которая просочилась в нашу с мамой жизнь. Он достоит быть лишь грязной кляксой в моём рисунке, но надеюсь, что скоро эта клякса исчезнет из нашей жизни навсегда. Осталось потерпеть пару лет.

Дверь в прихожей захлопывается с оглушительно громким звуком, заставляя стены трещать по швам. Отец. Он пришёл.

Моё сердце забилось быстрее, так происходит каждый раз, когда он приходит. От него никогда не стоит ждать ничего хорошего, и подтверждением этому становятся его пьяные крики на кухне.

— Мэри-и-и! Где ты, стерва?! Я голоден, как сволочь последняя!

— Сейчас, Джеймс, сейчас! — Голос мамы тонкий, испуганный, вымученно-ласковый. Звук торопливых шагов. — Суп на плите, я только...

— ЗАТКНИСЬ! — Оглушительный рёв, за которым последовал грохот, будто что-то тяжёлое и хрупкое рухнуло на пол. — Ты думаешь, мне нужен твой прокислый суп?! Я хозяин в этом доме! Ты должна встречать меня у порога, как положено жене! А ты что?! Прячешься?!

— Я не прячусь, милый, я просто... А-ай!

Звук удара. Чёткий, звонкий, отвратительный. Удар открытой ладонью по лицу. Этот звук я знал наизусть. Он прожигал меня насквозь каждый раз. Карандаш в моей руке хрустнул, разломившись пополам. Острая щепка вонзилась в ладонь, но эта боль была ничтожной. Ничтожной по сравнению с тем бешеным слепым пламенем, что вдруг вспыхнуло у меня в груди. Оно пожирало страх, сжигало до тла осторожность. Он ударил её.

— Как ты смеешь от меня отворачиваться?! — Отец рычал, его голос теперь был совсем рядом, прямо за тонкой стенкой. — Я тебя из грязи поднял! Я тебя кормлю! А ты... ты со своим выродком против меня строите козни?!

— Нет, Джеймс, прошу! Крис ни при чём! Он просто ребёнок! — В голосе мамы слышались слёзы, паника, мольба. И снова глухой удар. На этот раз кулаком.

«Ребёнок».

Слово обожгло меня стыдом. Да, я был ребёнком. Худым неловким подростком. Но я был её ребёнком. И она была там одна. Со зверем.

— Я тебе покажу, как надо уважать мужа! — прошипел отец, и в его тоне появилась новая смертельно опасная нота. Холодная, расчётливая жестокость. — И твоего щенка я сегодня проучу так, что он на всю жизнь запомнит.

— Нет! Не трогай его! Бей меня! Лучше убей меня, но его не трогай! — Это был уже не шёпот, а отчаянный разрывающийся крик. Крик, переходящий в стон.

И тогда раздался звук. Не крик. Не удар. А шлёпок. Мокрый, тяжёлый. Звук падающего тела.

Тишина. На кухне воцарилась абсолютная леденящая душу тишина.

Время остановилось. Сердце в груди замерло, а потом рванулось в бешеную, неистовую пляску, гоняя по жилам не кровь, а чистый, обжигающий адреналин. Мой разум отключился. Остался только инстинкт, древний и яростный. Защитить. Уничтожить угрозу.

Мама.

— Как ты меня назвала, мразь?! Я же тебе говорил, идиотка, никакого имени! Я тебе что, подружка?! С мужем нужно обращаться уважительно и ласково, а ты?!

— Прости, милый! Прости! Такого больше не будет, я обещаю!!!

Крики и удары наполнили дом быстрее, чем я успел опомниться. Сердце забилось в бешеном ритме, но не от страха за себя. За маму.

Карандаш в моей руке раскололся пополам от вскипевшей во мне ярости.

Ты не одолеешь его в одиночку, Крис. Тебе нужен план. Как малолетний мальчишка победит разъяренного алкаша?

— Ты мразь, Мэри! Я научу тебя уважать мужа, научу тебя быть примерной женой! И твоё отродье я тоже проучу!

— Милый... п... положи нож. Давай поговорим, я... я буду хорошей женой, милый... я... обещаю... пожалуйста... НЕТ!

— МАМА!

Я вылетел из комнаты, как ошпаренный в надежде не увидеть то, чего я боялся больше всего. Пожалуйста!

Врезаясь в стены коридора, я нёсся к кухне, уже готовый на всё, чтобы прибить ублюдка отца. Если с мамой что-т...

В проеме кухни стоял отец. Он тяжело дышал, смотря куда-то в пол. На нём была грязная футболка, выпачканная в алкоголе и остатках еды, брюки оборваны в некоторых местах и спущены так, что видна резинка его белых боксеров. Его тело было напряжено до предела, лысина блестела в тусклом свете затхлой кухни, но ничего из этого не вызвало у меня ужаса, кроме окровавленного ножа в его руках.

С лезвия стекали тонкие струйки крови, и моё сердце замерло. Нет.

Нет.

Мои ноги медленно ступили вперед, стараясь не издавать лишних звуков. Где мама? Где она...? Она же там, правда? Сидит за столом целая и невредимая? Но все мои мысли потухли в тот момент, когда я увидел её. Мама лежала на полу, неестественно скрюченная. Её любимый лиловый халат был распахнут, и из-под него, из места чуть ниже груди, сочилась тьма. Так много тьмы. Её глаза, те самые голубые, небесные глаза, были широко открыты. Но они смотрели не на меня. Они смотрели в потолок, застекленевшие, наполненные последним мигом чистого животного ужаса. Её губы были чуть приоткрыты, как будто она хотела что-то сказать. Крик? Моё имя? Прощание?

Отец стоял неподвижно. Смотрел на труп и всё крепче сжимал нож. Этот урод... этот...

Боль, разрастающаяся у меня в груди, начала перерастать в нечто иное. То, чего раньше не было. То, что начало прожигать всё моё тело изнутри. Это было странно, необычно, но почему-то казалось правильным. Мысли о потере сменились на кровавую пелену, которая призывала где-то из самого удаленного уголка моего разума.

Убей его, Кристофер. Убей этого урода, пока он в ступоре. Ты же ненавидишь его. Сотри это отродье с лица земли. Отомсти за мать. Отомсти за себя. Убей.

И больше я не думал. Тело двигалось само по себе, когда я одним рывком вырвал из его руки нож, схватившись за лезвие. Металл сильно впился в кожу, но это не сравнимо с тем, какая боль была у меня внутри.

Отец отошёл от оцепенения и взревел, пытаясь меня схватить.

— Ах ты мразь!

Но было поздно. Я уже перенёс центр тяжести, используя его же инерцию. Рука с ножом описала короткую дугу, и лезвие, ещё тёплое от маминой крови, со странным сочным хрустом вошло ему в живот чуть ниже грудной клетки.

Он не закричал. Из его горла вырвался лишь короткий удивлённый выдох — «У-ух!». Его глаза округлились. Он посмотрел на рукоять ножа, торчащую из его грязной футболки, потом на меня. В его взгляде не было ненависти. Было дикое, непонимающее изумление. Как этот щенок... как он посмел?.. Он схватился за моё запястье, пытаясь вытащить лезвие, но я только сильнее погрузил его ему в грудь по самую рукоятку. В висках бился пульс, тело дрожало от конной дозы адреналина, разливавшегося по моим венам.

Я не дал ему опомниться. Вытащил нож. Звук был ужасен, но я снова вонзил его. Теперь в бок. Моя рука двигалась с пугающей эффективностью, будто делала это всю жизнь. Каждый удар был методичным, целеустремлённым. Я не резал. Я прокалывал. Уничтожал. Стирал.

Он начал хрипеть, захлёбываясь собственной кровью. Его руки бессильно замахали, пытаясь ухватиться за меня, но я был уже вне досягаемости, продолжая свою работу. Он осел на колени, потом грузно рухнул на бок прямо в лужу, которую сам и создал. Его тело ещё несколько раз дёрнулось, издавая булькающие звуки, а затем затихло.

Я стоял над ним, тяжело дыша. В носу стоял резкий медный запах крови, смешанный с запахом дешёвого пива и гнили. Нож всё ещё был зажат в моей руке. Кровь с него капала на пол, сливаясь с остальной. Я смотрел на его лицо. Навсегда застывшее в гримасе немого вопроса. Внезапно меня охватила странная, пугающая ясность. Я не чувствовал триумфа. Не чувствовал даже облегчения. Была только пустота. Глухая, всепоглощающая пустота, в которой плавало лишь одно осознание: теперь я совсем один. Он никогда не был мне отцом. Он был чудовищем, которое разрушило моё детство. Которое убило мою мать. Убило...

И тогда, сквозь этот вакуум, прорвалось другое. Острая, режущая, живая боль. Мама.

Мама...

Воздух вырывался из лёгких рваными клубками, и сознание начало постепенно проявляться. Искаженное в мерзкой гримасе лицо отца, кухня залитая кровью, битая посуда и самый дорогой мне человек, который лежал всего в метре от этого ужаса. Эмоции, которые не смогли выйти до этого, прорвали платину и вырвались наружу. Из моего горла сорвалось рваное рыдание, и я упал на колни рядом с матерью. Глаза больше не светились, они были наполнены страхом и слезами. Руки, которые раньше меня обнимали, гладили по волосам, успокаивали от кошмаров, теперь навсегда застыли и окрасились кровью. Моя рука потянулась к её щеке, вытирая дорожку слёз.

— Мама... Мам... Проснись... — я потряс её за плечо. Мозг отказывался принимать реальность. — Мамочка... Ты обещала... Ты обещала... Ч...то придёшь... Проснись, пожалуйста! — слёзы полились градом, когда я обнял её безжизненное тело. У меня отняли самое дорогое. Единственное, что у меня было. Я остался совсем один. Совсем. Один.

— Крис...

Голос. Он прозвучал прямо у моего уха. Тихий, пронизанный болью. Её голос. Но... не мамин. Он был другим. Моложе. Хрупким, как тонкий лёд.

Я оторвался от неё с трудом, чтобы посмотреть на тело сквозь глаза, залитые слезами, пытаясь сфокусироваться. И... увидел.

Лицо под моими руками менялось. Коричневые короткие волосы расплывались, превращаясь в длинные, тёмно-каштановые пряди. Бледные щёки покрывались синяками усталости и грязи. Голубые, пустые глаза... медленно менялись. И в них был изумрудный цвет. Цвет, который я видел в своей голове каждую ночь с тех пор, как впервые встретил её взгляд в больничном коридоре.

Эмма.

Она лежала на месте мамы, смотря на меня. В её зелёных глазах не было упрёка. Была только бесконечная, всепонимающая грусть и... вопрос.

— Почему ты меня не спас, Крис? — прошептала она, и её губы дрогнули. В центре её груди, на том же месте, что и у мамы, начало расползаться алое пятно, пропитывая простую тёмную ткань. — Ты обещал... всегда быть рядом... Обещал любить меня...

— Эмма... нет... — Я попытался стереть кровь, но мои пальцы только размазали её по ткани. — Я ищу тебя... Я...

— Но ещё не нашёл, — она слабо покачала головой, и слеза скатилась по виску, смешиваясь с грязью. — Она умерла из-за монстра. Я умираю из-за монстра. И ты... ты не спас ни одну из нас. Твоя мама... и я... Мы обе на твоей совести, Кристофер.

Её голос стал тише, едва слышным.

— Ты не сдержал слово.

Её глаза... те самые изумрудные глаза, в которых я хотел тонуть, медленно закрылись. Тело под моими руками стало невесомым, прозрачным. Оно начало рассыпаться, превращаясь в мелкую серебристую пыль, которая утекала сквозь мои пальцы, смешиваясь с чёрной кровью на полу.

— НЕТ! ЭММА! ВЕРНИСЬ!

Я сжал пустые ладони, пытаясь удержать последние крупицы. Но в них осталась только липкая холодная влага. Я остался на коленях посреди окровавленной кухни. В тишине, нарушаемой только мерзким тиканьем часов и моим собственным бешеным сердцебиением.

Они обе на твоей совести.

Эмма. Моя девочка...

—————————————

— Крис! Крис, проснись!

Чьи-то руки трясут меня за плечи, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это Кайл. Зрение всё ещё смазанное, лицо приятеля расплывается перед глазами в одну смазанную кашу. Всё тело затекло, голова раскалывается, я ничего не понимаю.

— Сколько же ты не спал, что вырубился посреди комнаты? — обеспокоенно хрипит Кайл, помогая мне сесть.

Придерживая меня за спину, он всматривается в моё лицо со встревоженным выражением. За последнее время он очень похудел. Теперь от нахального и вечно отрывающегося в клубах парня не осталось и следа. Он кладёт руку мне на затылок и сокрушенно вздыхает.

— Ты себя так до могилы доведешь. Когда ты ел в последний раз?

— Не помню, — хрипло шепчу я, не прилагая никаких усилий, чтобы вспомнить о своем последнем приёме пищи. В голове царит хаос, который не даёт мне мыслить здраво.

— Это не дело. Давай, вставай, я принесу тебе еды и позову медика. — Он помогает мне встать, закидывая мою руку себе на плечи. Ноги отказываются двигаться, тело тяжелое, словно мешок с тонной картошки.

— Просто оставь меня. Мне нужно ещё пробить несколько предполагаемых мест, где спрятали её.

Моя спина ударяется о мягкую спинку кожаного дивана, а голова в изнеможении откидывается назад. Руки Кайла продолжают держать меня за плечи, придавливая к месту.

— Даже не думай, Блэк. Ты не сдвинешься с этого места, пока не поешь. Ты уже не можешь голову толком держать, думаешь, что сможешь найти её в таком состоянии? — Кайл понизил голос, сильнее сжав хватку. — Сиди здесь и жди. Я скоро вернусь. Но если я увижу, что ты хотя бы попытался сойти с этого места, я самолично тебя привяжу намертво к этому дивану.

С этими словами он отстранился, и дверь захлопнулась, оставив меня наедине с моим отчаянием. Две с половиной недели я живу в аду, где нет её. Этот уёбок Морсбрингер забрал Эмму и спрятал в одном из своих укрытий, которое найти может, похоже, только Дьявол. Возможно, он вовсе вывез её из страны, и она может оказать в любом из самых дальних уголков нашей планеты. Я пытался её найти и пытаюсь до сих пор. Я не остановлюсь и сделаю всё, что в моих силах, лишь бы снова увидеть её живой. Живой, дышащей, дерзкой, любимой. И когда я её найду... Морсбрингер будет гореть. Долго и мучительно. Я не дам ему умереть быстро. Будет слишком просто и милосердно для такого выродка, как это отродье. Даже в аду он должен мучиться. От моей руки. Потому что даже после смерти я его не оставлю.

Кайл вернулся уже через пару мгновений с контейнером готовой еды из магазина. За ним в комнату вошёл Антонио. Он согласился с нами сотрудничать после того, как узнал о произошедшем. Он не бросает своих знакомых в беде и всегда готов прийти на помощь, даже если очень боится. Это мне в нём и нравится, может, поэтому он стал врачом. Теперь он работает на нас за хорошую плату и помогает с ранеными. После взрыва в отеле многие из наших парней погибли, некоторые остались с тяжёлыми ранениями и травмами, поэтому медик нам был необходим. Он зашёл уверенно и сразу двинулся ко мне, держа в руке медицинский чемоданчик.

— Привет, Крис. Как ты? — спросил он, сев рядом со мной на край дивана.

— А по мне не видно? — с губ срывается хриплый кашель.

Он вздыхает и открывает чемоданчик, доставая оттуда всякие лекарства, градусник и прочую дребедень.

— Физически видно, но я спрашиваю о твоём ментальном состоянии.

— Ты хирург, а не психолог. Да и не нужна мне никакая помощь, — огрызаюсь я, уже собираясь встать, но рука Кайла останавливает меня на пол пути.

Антонио проводит рукой по волосам и взглядом просит Кайла убрать руку.

— Я в первую очередь врач, Крис. Меня волнуют не только физические травмы пациента, но и моральные. И лучше бы тебе не брыкаться, если не хочешь, чтобы я промахнулся пока делаю укол.

— Что ты собрался мне колоть?

— Обычные витамины и успокоительное. Ты истощен, в таком состоянии ты скоро сломаешься, если продолжишь плевать на своё здоровье.

С ними бесполезно разговаривать, поэтому я сдался и позволил ему делать свою работу. Кайл прожигал меня взглядом, в котором было замешано слишком много эмоций. Нам всем тяжело. Он потерял слишком много людей и вынужден присматривать за мной, потому что я сейчас не в том состоянии, чтобы вести себя разумно. Мой внутренний зверь сорвался с цепи в тот момент, когда у меня отняли самое дорогое. Первые дни я был не в себе. Метался из стороны в сторону, как обезумевший. Не хватит пальцев, чтобы посчитать жертв, которых я ловил в переулках в надежде выпустить волны ярости. Но всегда было мало. Я перерезал всех ублюдков, попадавшихся мне на глаза в затхлых переулках Лондона. Я изрыскал все улицы, все подвалы, заводы, всевозможные здания, но ничего не нашёл. Ни единого следа Эммы или этого ублюдка Морсбрингера.

Марку Осборну тоже не хило досталось. Он единственный, кто в последнее время контактировал с Лукой, и я был готов выбить из него все ответы. Кайл и его парни оттаскивали меня, когда я начал избивать этот кусок говна до полусмерти. Он хрипел, умолял, извивался под моими руками, но не выдал ничего стоящего. Я уверен, что он что-то скрывает, просто нужен ещё больший рычаг давления, чтобы выбить из него всю правду.

С каждым днём мне кажется, что проблемы вокруг меня плодятся, как мухи на навозе. Рик стал одной из этих проблем. Я не простил его за первое предательство, но он посмел пойти на второе. Перешёл на враждебную сторону, зная, что это меня сломает. Я надеялся, что он одумается и вернется в команду, но он выбрал иной исход. Когда я увидел его в отеле, во мне что-то перевернулось. Да, доверие к нему подорвалось ещё тогда, когда вскрылась правда о первом похищении Эммы, но была надежда, что он всё-таки не настолько прогнил в своей ревности и "желании меня защитить". Всё это бред. Возможно, он изначально был двуликим ублюдком, просто я этого не замечал, но сейчас все карты вскрыты. И я готов ему отплатить той же монетой. Мне плевать, что Морсбрингер накачивал его наркотиками, чтобы тот подчинялся бесприкословно. Тот факт, что они до этого держали связь, намного перевешивает остальные детали. Рик теперь зависимый наркоман, но это нам даже на руку. Наркоманы ради дозы готовы сказать всё что угодно, лишь бы остановить режущее изнутри ощущение ломки. Давать ему "сладкое" мы, конечно, не будем, но всю возможную информацию вытянем.

— Пульс стабилен, но давление немного понижено. Жить будешь, только не забивай на себя и обязательно поешь. — Антонио снимает с моей руки тонометр и убирает его.

Я поправляю рукав рубашки и провожу рукой по лицу. Голова раскалывается.

— Как Рик?

В комнате повисает напряженная тишина. Все уже уяснили, что когда я спрашиваю об этом предателе, раговор хорошим не закончится.

Кайл прочищает горло и ставит на рабочий стол контейнер с едой.

— Сейчас он под снотворным. Ломки очень сильные, постоянно кричит дурниной и не подпускает никого к себе. У камеры стоит охрана, следят, чтобы он не покончил с собой.

— Пусть только попробует сдохнуть. Я его из преисподней достану. — Мои руки сжимаются в кулаки.

Слова выходят сквозь зубы, тихо, но с такой ледяной яростью, что даже Антонио, поправляя очки, отводит взгляд. Кулаки сжимаются сами собой, суставы побелели. Рик не посмеет сбежать так просто. Не после всего.

— Мы увеличили дозировку успокоительного, — осторожно говорит Кайл, откупоривая бутылку воды. — Но, Крис... он бредит. Кричит её имя. То зовёт, то умоляет прощения... то смеётся.

В моей груди что-то остро сжимается. Её имя на его губах — это осквернение. Грязь. Как будто он пачкает её своей гнилой памятью.

— Он что-то говорит? Осмысленное. — Голос мой звучит ровно, но внутри уже натягивается тетива.

Кайл переглядывается с Антонио. Между ними проходит нечто вроде молчаливого спора. В конце концов, Кайл сдаётся, тяжело выдыхая.

— Говорит. Обрывками. То про «старую церковь на болотах», то про «морг под фабрикой». Места, которые мы уже обыскали вдоль и поперёк. Но сегодня... — он делает паузу, будто взвешивая, стоит ли это произносить вслух. — Сегодня он начал повторять одно и то же. «Он хочет её сломать не сразу. Он хочет, чтобы она сама попросила».

Воздух из комнаты уходит. Становится тихо, так тихо, что слышно, как по стеклу стучит редкий дождь. Но в моих ушах стоит оглушительный рёв. Рёв зверя, которого только что ткнули раскалённым прутом в самую свежую рану.

«Она сама попросила». Нет. Ни за что. Не Эмма. Она будет бороться до последнего вздоха. Она будет царапать стены, будет плевать ему в лицо, будет молчать, если не сможет кричать. Она не попросит. Не смеет.

Но холодная логичная часть моего мозга, та, что осталась от прежнего расчётливого киллера, тут же выстраивает чудовищное уравнение. Морсбрингер мастер пыток. Не только физических. Он ломает через боль, через унижение, через отнятие всего, что делает человека человеком. «Попросить» можно о чём угодно. О смерти. О прекращении боли. О крошке хлеба. О том, чтобы он просто... не трогал. Если отнять у человека всё, даже надежду, даже чувство собственного достоинства, в нём останется только инстинкт. А инстинкт будет молить о том, что принесёт хоть секунду облегчения. Даже если это облегчение — новый виток ада.

Меня начинает трясти. Сначала изнутри, мелкой неконтролируемой дрожью. Потом она выходит наружу, плечи дёргаются, зубы смыкаются так, что челюсти сводит.

— Крис. — Рука Антонио кладёт ладонь мне на предплечье, твёрдо, по-врачебному. — Дыши. Ты не поможешь ей, если сам развалишься.

Я сбрасываю его руку и встаю. Мир качнулся, но я устоял. Опираясь на стол, я делаю глубокий хриплый вдох. Пахнет лекарствами, пылью и отчаянием.

— Нужно проверить «морг под фабрикой» ещё раз, — говорю я, глядя на карту, пришпиленную к стене. Места, отмеченные красным, уже все перечёркнуты. Но одно из них — заброшенный морг возле старой текстильной фабрики в Ист-Энде, всегда казалось мне... слишком очевидным. Слишком клишированным. Морсбрингер любит изящество в своём безумии. Он не стал бы прятать её в таком банальном месте. А если... если он рассчитывал именно на это? На то, что мы сочтём это слишком банальным?

— Мы там были трижды, — устало говорит Кайл. — Ничего. Только крысы да граффити.

— Был ли там подвал? Настоящий, старый, не отмеченный в планах? — Я поворачиваюсь к нему. — Тот морг работал в войну. У них должны были быть холодильные камеры. Бомбоубежища. Что-то под землёй.

Кайл медленно моргает, переваривая. Его усталое лицо постепенно оживает профессиональным интересом.

— Мы проверяли подвал. Он был завален хламом. Но... если там был люк, спрятанный под этим хламом... Мы его могли не найти. Особенно в темноте.

Адреналин, острый и горький, пробивается сквозь апатию и усталость. Это не надежда. Надежда — это для дураков. Это возможность. Крошечный, ничтожный шанс.

— Собирай людей, — говорю я Кайлу, уже срывая с вешалки кожаный плащ. — Не наших обычных. Возьми тех, кто умеет работать с металлом, сносить стены. И возьми с собой тепловизор. Если под полом или за стеной есть пустота с другим температурным режимом, мы это увидим.

— Крис, тебе нужно отдохнуть, — снова начинает Антонио, но я обрываю его взглядом.

— Я отдохну, когда найду её. — В голосе звучит та самая сталь, что заставила когда-то трепетать целый преступный Лондон. — А пока... я буду рыть эту гребаную землю когтями, если понадобится. Но я её найду.

Я смотрю на контейнер с едой, который принёс Кайл. Холодная паста. Безвкусное топливо. Я открываю крышку и начинаю есть. Не потому, что хочу. Потому что надо. Каждый кусок — это сила для следующего шага. Каждый глоток воды — это выносливость для следующего удара.

Пока я ем, мои глаза не отрываются от карты. От того места, где отмечена старая фабрика. В голове проносятся обрывки бреда Рика, психопатическая любовь Морсбрингера к театральности, его желание не просто спрятать, а выставить свою жертву в правильной, ужасающей декорации.

Морг. Место, где хранят мёртвых. Идеально для того, кто хочет заставить живого человека почувствовать себя трупом.

Я доедаю последнюю вилку пасты и отставляю контейнер.

— Время вышло. Кайл, машина через пять минут. Антонио, будь на связи. Если Рик очнётся и скажет хоть слово, звони сразу.

Я не спрашиваю, согласны ли они. В их глазах я вижу то же, что и в своих: усталость, боль, но и искру того самого, цепкого, хищного упрямства, которое не даёт сдаться.

Дверь захлопывается за мной. В коридоре пахнет сыростью и металлом. Я иду, и с каждым шагом сквозь физическое истощение пробивается знакомая холодная концентрация. Охотника. Киллера.

Держись, Эмма. Я иду. И если он хоть волос с твоей головы тронул... ему будет мало того ада, который он для тебя приготовил.

Ему достанется тот, что я ношу в себе.

По дороге в морг мои мысли прокручивают самые ужасные сценарии. Что если он уже убил её, и я найду её труп посреди грязного подвала? Нет. Этого не произойдёт. Она жива, я это чувствую. И я найду её.

Погода полностью описывает моё состояние: небо заволокли чёрные тучи, снег смешивается с грязью, превращяя дороги в сплошное болото. Мне нужно держать себя в руках, но я еле сдерживаюсь, представляя возможные исходы и вспоминая о Рике, который мучается в агонии от ломки. Я обязательно зайду к нему, но не знаю, смогу ли сдержаться и не сломать ему рёбра. Мне нужна информация, только вот достать её в три раза сложнее, чем выполнять заказы. Из любого другого ублюдка я бы давно выбил всё дерьмо, но Рик... Чёрт.

Морг показался в поле зрения уже через полтора часа езды. Проклятое место, из которого несёт сплошными трупами, гнилью и смертью. Любимые запахи Морсбрингера. В этих запахах я его и закопаю. Здание заброшено и выглядит по-настоящему жутко. Стены наполовину разрушены и разрисованы разными граффити. Не удивлюсь, если здесь когда-то собиралась какая-нибудь секта.

Кайл со своими людьми вышли за мной следом, собирая всё оборудывание и оружие. Варианта два: либо мы снова окажемся в тупике, не найдя никакой зацепки, либо здесь произойдет бойня, которая унесет не одну жизнь. Я к этому готов. К бойне. Но никогда не буду готов к тому, чего боюсь больше всего. Глубокий вдох, Крис. Всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

— Пошли, — бросаю я, схватив пистолет, и иду ко входу, точнее, к тому, что от него осталось.

Повсюду разбросаны бетонные обломки, части арматуры, стекло и другая дрянь. Гнилостный запах сразу заполняет ноздри, что заставляет некоторых из людей поморщиться, но мне плевать на запах. Я пришел сюда убивать.

Кайл отправил половину парней осматривать периметр, пара человек осталась снаружи, чтобы если что оповестить нас о приходе незванных гостей. Остальные шли за нами. Вокруг стояла глухая тишина, лишь только стекло трескалось у нас под ногами. Я не вижу никаких намёков на присутствие здесь хоть одной живой души, от этого моё сердце начинает биться чаще. Надежда умирает последней, но её крупицы начинают постепенно рассеиваться.

— Расчистить тут всё. Кайл, проверь каждый уголок на температуру. Здесь должно что-то быть.

С этими словами началась работа. Помещение наполнилось звуками раскопок, грохотом бетонных плит и учащенного дыхания парней. Я осматривал каждый квадратный метр этого зловонного места, поднимал каждую разбитую плитку и открывал все холодильные камеры, в которых когда-то лежали трупы, но ничего. Моё терпения начало иссекать с каждым мгновением. Прошёл час, потом ещё час, и я уже начал терять счёт времени. Её здесь нет. Снова провал. Мой кулак врезался в бетонную стену, отдаваясь острой болью. Кровь начала стекать по костяшкам, но я не чувствовал ничего, кроме обрувшегося на меня разочарования. Это невыносимо. Я готов разнести всё это чертово здание, лишь бы избавиться от этих гребаных чувств, которые стали губить меня.

Но в один момент раздался крик Кайла.

— Крис! Я нашёл!

Неужели...

Я сорвался с места, идя на звук. Кайл стоял у груды расчищенных обломков, смотря куда-то вниз. Люк.

— Открывай.

Парни начали вскрывать металлическую крышку, открывая моему взору чёрную дыру, в которую вела ржавая лестница. Её конца не было видно, но я не раздумывая полез вниз.

— Крис, стой! Там может быть опасно! — Кайл пытался меня остановить, но я уже с головой погрузился туда. Внизу царила кромешная темнота, единственным источником света была дыра люка, ведущая на поверхность. Я достал фонарик, освещая себе путь, и с каждой секундой моё сердце поднималось всё выше к горлу. Стены были окрашены кровью, её было слишком много, словно кто-то специально облил ею стены, либо же здесь происходила резня. Воздух был плотным, удущающим — смесь плесени и крови. Где-то падали капли, обдавая звуком стены, но больше я ничего не слышал.

— Здесь есть кто-нибудь?

Тишина.

— Крис, что там? — голос Кайла стал похож на испуганный.

— Спускайтесь, здесь чисто.

Пока парни спускались, я постепенно осматривал помещение. Свет фонаря проходился по стенам, освещая красные подтеки, пока я не направил его вперед. Передо мной появилась надпись, которую старательно выписывали кровью. По следам можно понять, что писали её ладонью. Буквы кривые, с проплешинами и кровоподтеками снизу, словно надпись сделали совсем недавно. Чьё-то послание. Но его содержимое...

«Прими первый подарок, Блэк. В честь начала нашего веселья.»

Стрелка, начинавшаяся от послания, показывала куда-то вниз. Фонарь медленно провёл по ней, опускаясь всё ближе к полу, и мир вокруг замер.

На полу лежала девушка, обёрнутая спиной ко мне. Одежда была разорвана, по телу разбросаны многочисленные раны и гематомы. Волосы... цвета шоколада, но смешаны с кровью. Нет... Не может быть.

Ноги сами шагнули вперед, но разум протестовал. В голове смолкли все мысли, оставив в оглушительной тишине плохого предчувствия. Это не может быть она. Не может... Пожалуйста...

Я опустился на колени, не замечая, как осколки стекла моментально вонзились в кожу. Перед глазами стоял только образ тела, лежащего передо мной. На девушке не было нижнего белья, из одежды только порванная футболка, которая не скрывала абсолютно ничего. Руки затряслись, боясь прикоснуться и увидеть её. Глаза пробежались по телу, пытаясь найти отличия, но ничего не отличало девушку от любви всей моей жизни. Размер груди, строение тела, волосы – всё было как у Эммы. В глазах защипало, грудь сдавило так, словно кто-то режет меня изнутри. Я боюсь. Боюсь увидеть её лицо. Должно же быть то, что отличит этот труп от неё. Должно быть...

Моя ладонь потянулась к холодной руке. Если это она, то на запястьях будут шрамы. Их не будет, их не будет, их...

Их нет.

Запястья чистые, ни единого шрама. Это не она. Одним рывком я разворачиваю тело на спину и вижу лицо. Это не Эмма. От облегчения у меня закружилась голова, а с губ сорвался судорожный вздох. Я уронил голову, чувствуя, как моё тело трясёт от адреналина и бешеного ритма биения сердца.

Это не она, Крис. Это не она.

— Боже...

Сзади послышался испуганный выдох Кайла, который появился у меня за спиной. Какое-то время я смотрел на пол, не в силах поднять взгляд. Я был на грани слома, ещё чуть-чуть и мой мир бы рухнул. Слёзы потекли по щекам, я не могу больше сдерживаться. Я... Никогда не чувствовал себя таким... таким напуганным, таким опустошённым. Я убивал, видел смерть, держал в руках внутренности врагов, но ничто, ничто не могло сравниться с этим ударом под дых. С этой секундой, когда мир сузился до тёмных волос на грязном полу и возможности, что всё кончено.

Я вытер лицо рукавом, оставив на ткани грязную полосу. Слёзы были непозволительной роскошью. Слабостью, которую Морсбрингер жаждал увидеть.

— Он издевается, — мой голос прозвучал чужим, низким и безжизненным. — Это предупреждение. Первый подарок.

Я поднял голову и посмотрел на девушку. Теперь, когда паника отступила, я мог видеть детали. Она была похожа на Эмму, но лишь в общих чертах. Морсбрингер подобрал её специально. Порезы на лице были свежими, но сделаны с хладнокровной жестокостью, не чтобы убить сразу, а чтобы обезобразить. Рот был сшит, придавая этому трупу ещё больший мрак. Красные нити торчали из губ, словно у куклы Вуду, горло было перерезано, именно такие тела находили на окраинах Лондона, когда это всё началось.

— Он хочет, чтобы мы тратили время, — сказал Кайл, присев рядом. Его лицо было бледным, но собранным. — На поиски, на опознание... Он играет с нами. Эта девушка... она просто пешка.

Он был прав. Это был театр. И мы были главными зрителями.

Я встал, колени хрустнули. Боль от осколков в ногах была острой, ясной, почти приятной. Она возвращала меня в реальность. Не давала утонуть в пучине собственных эмоций.

— Осмотрите помещение. Любые следы, любые детали, — отдал я приказ, обращаясь к вошедшим следом ребятам. — Он был здесь. Недавно. Чувствуется.

Сам я подошёл к кровавому посланию на стене. «Первый подарок». Значит, будут и другие. Он ведёт нас по цепочке, как собак на поводке. И самый страшный подарок будет в самом конце. Но от кого... это мы ещё посмотрим.

Я направил фонарь на стрелку, ведущую к телу. И заметил то, что пропустил в шоке. Возле самого пола, в пыли, была не стрелка, а цифра. Едва заметная, нацарапанная тем же материалом, что и надпись.

«I».

Римская единица.

Не просто подарок. Это номер один.

Холодная, методичная ярость начала вытеснять остатки паники. Он всё систематизировал. Всё планировал. Это была не вспышка безумия, а продуманная операция.

— Кайл, — позвал я. — Найди всё, что можно по этой девушке. Фотографии, документы, что угодно. Узнай, кто она. Он выбрал её не случайно.

Морсбрингер не просто убил незнакомку. Он послал сообщение. Возможно, эта девушка была как-то связана с нами. Или с Эммой. Или это был намёк на то, что он сделает с ней.

Я отошёл от тела, стараясь не смотреть на неё. Теперь это был не труп, а улика. Часть пазла.

Мой взгляд снова упал на послание. «Начало нашего веселья».

Хорошо, Лука. Начало.
Ты сделал первый ход.
Теперь мой черёд.

Я достал телефон и сделал несколько чётких фотографий: послание, тело, цифра «I». Это не для полиции. Это для меня, чтобы помнить. Чтобы каждая деталь врезалась в память и питала ту холодную безжалостную силу, которая теперь была единственным, что меня двигало.

— Всё, что нашли, наверх, — сказал я, уже направляясь к выходу. — Мы не будем здесь задерживаться. Это ловушка, и долго оставаться в ней глупо.

Но, проходя мимо, я на секунду остановился и положил своё пальто на тело девушки, закрыв её. Она не была Эммой. Но она была чьей-то Эммой. И она погибла из-за игры, в которую её втянули против её воли.

Этот жест ничего не менял. Но он был важен. Чтобы не забыть, ради чего мы здесь боремся. Не только ради одной женщины. Ради того, чтобы такая бессмысленная жестокость больше не повторялась.

Поднявшись наверх в холодный ночной воздух, я сделал глубокий вдох. Страх ушёл. Осталась только цель. И новый леденящий душу вопрос: если это подарок номер один, то где и когда мы найдём номер два?

И что мы увидим, когда найдём его?

Тгк: авторский уголок💔 Плейлисты к главам, анонсы, информация о выходе книг в печати и многое, многое другое вы найдете там:3