Тень восхищения
- У меня нет второй удочки, ты будешь ловить, наверное, палкой.
Я разбирал вещи на чердаке в жаркий майский день. Мы договорились с Гансом сходить на рыбалку: недалеко от дома был пруд – и я кое-как смог вытащить удочку, которая лежала нетронутой около пятидесяти лет. Рыться в паутине, чтобы найти что-то рыболовное для Ганса мне не хотелось, поэтому я вынес подобный вердикт. Рейн задумался, но ничего не ответил.
- Все, пошли.
Я довольно закрыл чердак, неловко таща за собой длинную удочку и царапая ей низкий потолок.
- Обычно рыба клюет на червей, - сказал Ганс, делая мне неоднозначный намек.
- Слушай, раз ума в тебе немерено, можешь взять лопату и копаться в грязи. У меня есть хлеб.
У меня было не так много опыта в вопросах рыбного характера, поэтому я спустился вниз, нашел завалявшийся кусок белого батона и вышел на улицу. Ганс последовал за мной. Хорошая погода поднимала мне настроение, хотелось просто стоять, подняв голову к небу, и наслаждаться теплыми лучами вдали от проблем бытового характера, школы, любовных интриг - всего, что меня окружало в беззаботные 15 лет.
- Полдень – не лучшее время для рыбалки, - приметил Рейн.
- Как ты меня раздражаешь, просто сил моих нет на тебя! Иди домой тогда.
Я насупился и угрюмо последовал до пруда. Конечно, почти двухметровый амбал как верная собака поплёлся за мной. С того момента, как мы познакомились, я не помню ни дня, проведенного без Ганса. Он подал документы в местную школу, его зачислили в 11 «Б» класс, но на переменах он все равно был рядом. Иногда меня даже напрягала эта манера, но он совершенно не понимал, что не так. Своей вечно недовольной мордой он отпугивал всех ребят, а вот девочкам, кажется, это, наоборот, нравилось. Со мной даже подходили знакомиться, правда в основном для того, чтобы я их познакомил с Гансом. Он же не разделял их интереса. С ним достаточно сложно было контактировать: он слишком умен и серьезен, а о его эмоциональном интеллекте я и говорить не буду. Не помню, при каких обстоятельствах Ганс вообще улыбается. Но мне было с ним хорошо. Несмотря на проблемы с выражением эмоций на лице, он постоянно находил слова поддержки. Я чувствовал, что могу поделиться с ним чем угодно, а Рейн, в свою очередь, всегда давал действительно нужные советы.
Минут через 10 мы дошли до нужного места. Беспорядочно торчащие из земли корни деревьев было трудно обходить. Я запнулся несколько раз, пробубнил про себя какое-то ругательство, но до пруда дошел. Мне очень нравилось это место. Обрыв был недостаточно высокий, чтобы покалечиться, упав с него, но достаточно большой, чтобы закинуть удочку на приличное расстояние. Кроны деревьев не пропускали света, поэтому мы не ощущали знойной душащей жары, а водоем под солнцем волшебно искрился. Внизу еще можно было разглядеть нетронутые людьми кувшинки. Я глуюине души я даже ликовал, что до них никто не дотянется и эта прелесть будет цвести сколько нужно. Чудо природы.
Сначала я бросил крошки в воду в качестве подкормки, а затем скатал шарики из хлеба и насадил их на крючок.
- Ты так не поймаешь ничего.
- С чего бы это? – я повернулся к Гансу.
- Посмотри: ты насаживаешь хлеб, но металлический крючок при этом видно. Рыба не клюнет.
- Хочешь сказать, карась вот будет настолько умен, чтобы разглядеть этот крючок? – я посмеялся. Его слова – бред полнейший, и я не стал ничего менять.
Закинув удочку, я стал ждать. Прошло пятнадцать минут. Ганс не сдвинулся с места, наблюдая за поплавком, а я уже весь извертелся:
- Да что не так с этой рыбой?!
- Я же тебе сказал. Насади хлеб как следует.
- Да я сейчас тебя...! – Я достал крючок и со злостью стал напихивать хлеб так, чтобы острия не было видно.
Ганс вдруг встал, достав из кармана маленький перочинный ножик. Он его всегда с собой носил, но не отвечал, зачем это ему нужно. Я молча наблюдал за тем, что он делает. Рейн обошел меня и направился к гнилому дереву. Шаткая осина свалилась несколько месяцев назад и нависала над водой. Верхушка дерева доходила до середины водоема.
- Я тебе не рекомендую этого делать, - сказал я, предположив, что Ганс сейчас ступит на осину. Я не совсем понимал, что он хочет сделать. Рейн действительно встал на дерево, медленно подбираясь к середине пруда. Там он аккуратно сел, достал прихваченные с собой крошки, бросил их в воду и принялся ждать. – Рыболов ты мой, сейчас как пантера бросишься за щукой, да?
Ганс игнорировал меня, терпеливо ожидая рыбы. Он и в правду выглядел как дикий зверь, от этого мне стало смешно. Смеяться я перестал, когда через несколько минут за доли секунды нож Ганса достиг дна и он опустился в воду по пояс, наклонившись за уловом.
- Не может быть...
Я удивленно смотрел за тем, как Рейн достал из воды карася, насквозь поразив его ножом от спины до брюха.
- Держи, - сказал он, протягивая мне рыбу, - сегодня пожаришь.
- Какого черта? Это нереально. Ты где такому научился?
Я был впечатлен и мне, конечно, хотелось быть как Ганс. Вполне стандартно восхищаться кем-то со старшей школы, и я впервые нашел себе кумира.
Рейн снова сел рядом, ополаскивая нож от только что пораженной рыбы:
- Ножевой бой.
- Научишь?
- У тебя и с удочкой великолепно получается, - сказал он, кивая на поплавок, который за час не сдвинулся с места.
- Очень смешно. Спасибо. Друг называется!
Само собой, я был в расстройстве, но виду не подал. Ганс не обращал на меня внимания, хотя я уверен, что он чувствовал это напряжение, между нами, в гробовой тишине. Вероятнее всего он ожидал каких-то действий от меня. В его принципах не «угадывать» состояние человека, а слышать недовольство напрямую. Я продержался недолго:
- Мне неприятно, потому что ты не хочешь меня учить ножевому бою, - я поморщился. Признавать обиду, как оказалось, не самое приятное из того, что я делал. Показалось даже, что я зря обижался на Ганса, но с собой совладать не мог. Насколько все-таки сильно меня задел его отказ!
- Ножевой бой – это не просто умение обладать навыками метания оружия, - начал объяснять Ганс, - сначала тебе придется учиться усидчивости и терпеливости. Затем мы перейдем к твоей физической подготовке. Зная тебя, я могу сказать, что ты сейчас не сделаешь и пяти отжиманий. Пройдет около двух месяцев до того, как я тебе позволю взять нож. И то, для начала это будет лишь тренировочный. А теперь подумай хорошо и скажи, действительно ли ты готов вложить столько сил и терпения, чтобы просто уметь кидать нож?
Я задумался. В глубине души я понимал, что соскочу еще с первой стадии подготовки – на усидчивости и терпеливости. Но с другой стороны: мне нужно было набирать массу, иметь мышцы, в конце концов. Я совершенно не мог постоять за себя. А Ганс выглядел как тот, кто всю жизнь потратил на то, чтобы выглядеть хорошо. У него было в меру подкаченное тело, он мыслил рационально и слишком сильно отличался от своих сверстников в умственном плане. Мне удавалось с ним дружить только потому, что я проходил стадию подросткового максимализма, которая подразумевает частые рассуждения об экзистенциальном кризисе, нравственности и прочих философских аспектах, а Ганс мог вполне здраво оценивать каждое мое суждение. Он этим жил, а я лишь проживал момент. Не было никакой гарантии, что я останусь на этой инфантильной стадии, но я уверен, что Рейн знает намного больше, чем я предполагал. Просто он не мог со мной говорить о чем-то более взрослом. Единственный вопрос, на который я так и не смог ответить: почему Ганс вообще со мной возится?
- Ну, может тогда не ножевой бой... Может ты просто сможешь меня немного натренировать?
Мне внезапно стало очень жалко себя. Я беспомощен – это признавать мне было не трудно. Намного сложнее для меня было предпринять какие-то попытки к улучшению своей же личности.
- Да пожалуйста, мы можем начать хоть сегодня, - Ганс говорил спокойно, словно он уже очень давно готовился к этому разговору и имел персональный план тренировок для меня, - пару кружков вокруг дома пробежишь?
Рейн с какой-то усмешкой посмотрел на мои ноги. Я понял – он в меня совершенно не верит. Я не имел желания доказывать что-то ему. И наворачивать круги, как ни странно, мне тоже не хотелось. Его издевки не придавали мне никакой мотивации, даже наоборот.
- Саш, оно тебе надо? Какой толк будет от твоих тренировок? Разве что дать отпор отцу. Но поверь, тебе и это скоро не пригодится.
Рейн отвернулся, смотря на одиноко плавающий в пруду поплавок. Я не понимал, что он имеет в виду, но поверил ему. Эти слова для меня были как разрешение деградировать дальше, не менять ничего в себе.
Следующие несколько часов мы провели на берегу пруда. Я ничего так и не выловил, энтузиазм к рыбалке у меня достаточно быстро пропал, так что домой я пошел с карасем Ганса. По пути к дому я то и дело смотрел на пропадающее за тучами солнце. По мне слишком сильно ударяла красота природы, от восхищения сердце начинало биться еще быстрее, но я не мог описать эти чувства. Мне не хотелось заходить в свою темную комнату, поэтому я предложил Рейну остаться на улице возле дома.
- Занеси удочки, - скомандовал Ганс, - я подожду тебя.
Я мигом бросился к дому. Незапертая дверь свидетельствовала о том, что отец вернулся с завода, поэтому я постарался как можно тише пройти на чердак, а затем проскочить в свою комнату: захотелось взять гитару, чтобы провести время повеселее. Как бы я не пытался не наступать на скрипучие доски, отец все равно меня услышал. Я ничего не натворил, просто сегодня для него очередной «плохой день».
- Саша! Сюда поди.
Я рванул в комнату родителей. Заставлять отца ждать – не лучшая идея, а мне не хотелось выходить к Гансу с разбитым носом или красной щекой.
- Где был? – Отрастивший живот, плохо пахнущий мужик лежал на диване с бутылкой самого дешевого пива и звался моим отцом. Рядом с ним, на табуретке у дивана стояла пепельница. В ней не было нужны: окурки валялись по всему дому, смердящий запах сигарет можно было услышать даже с улицы.
- Я на рыбалку ходил, - тихо ответил я, стараясь не смотреть в глаза отцу.
- Что поймал? – Пока что его голос звучал спокойно.
- Ничего не получилось поймать.
На несколько секунд повисла жуткая тишина, которую прерывал телевизор. Я понял, что совершил ошибку, но не осознавал, где именно.
- Бездарный щенок. А что ты будешь жрать сегодня?
Я опустил голову. Я понимал, что не виноват ни в чем, у меня не было обязанности сегодня совершить крупный улов и приготовить ужин. Да, проблемы с едой были, но я в ней и не нуждался. Отец ругался не потому, что таким образом он вкладывается в воспитание: ему необходимо выплеснуть куда-то копившуюся внутри желчь. Никогда не оправдывал этого человека его прошлым и сейчас не буду.
Постояв пару секунд под прожигающим насквозь взглядом, я рванул в свою комнату под громкие нецензурные ругательства. Закусив губу и улыбаясь от распирающего изнутри адреналина, я схватил гитару и бросился на выход. Меня жестоко остановили ударом по голове. Я упал перед выходом, ударившись об пол, но сразу же поднял глаза на гитару. К счастью, с ней было все хорошо.
- Ты, по-моему, обнаглел? Куда собрался?
Я почувствовал, что на пояснице стоит нога отца, так что возможность встать сразу же отпала. Он продолжал говорить:
- Я сегодня целый день был на работе, ты просиживал дома. Какая от тебя польза, если ты даже пожрать приготовить не можешь?
Я проскулил от боли: нога отца была тяжелой, он буквально впечатывал меня в паркет. Входная дверь распахнулась, мой отец молниеносно убрал с меня свое грязное копыто, и я облегченно выдохнул, поднимаясь. На пороге стоял Ганс.
- Добрый вечер, Владимир Николаевич, - Ганс наигранно улыбнулся, делая вид, что совершенно не замечает, как я развалился на полу, - Саша мне нужен сегодня, надеюсь вы не возражаете?
- Саша сегодня занят, он будет учиться готовить. Жену-то он вряд ли найдет, - отец искренне посмеялся со своей шутки, думая, что разбавил атмосферу своим утонченным чувством юмора.
- Что ж, в этом нет нужды. Ужин будет через 20 минут, но его будет готовить не Саша.
Ганс схватил меня за руку, вытолкнув из дома, а сам запер дверь, оставаясь наедине с моим отцом. Я не знаю, о чем они говорили, но Рейн вышел очень скоро.
- Все в порядке? – Я взволнованно посмотрел на Ганса, на его лице ничего, как и всегда, не читалось.
- Конечно. Пошли.
Я не стал расспрашивать о подробностях, но был очень благодарен Рейну за то, что он не просто появился в моей жизни, но и играет немаловажную роль.
Мы забрались на крышу заброшенного домика: отсюда был восхитительный вид на закат. Я положил гитару на колени, расположив пальцы на грифе. Подёргав струны, я понял, что инструмент расстроен. Настраивать гитару я не умел и делал это весьма странным способом: сначала подтягивал струны, затем играл какой-нибудь аккорд и старался понять, верно ли он звучит. Для меня это казалось проще, чем запоминать звучание каждой из шести струн. Ганс смотрел на меня как на умалишенного:
- Что ты творишь?
- Я только так могу настроить... - Мне стало слегка неловко: вроде гитара моя, а обращаться я с ней не умею.
Рейн взял инструмент, и судя по тому, как он обращался с гитарой, я понял, что он держит ее в руках не в первый раз. Меньше чем за минуту все звучало чисто, как гладь озерная, и гитара вернулась ко мне.
- А где ты учился играть?
- В старой школе, - коротко ответил он. Я подумал, что Ганс не хочет об этом говорить, поэтому не стал продолжать.
Я стал играть простую мелодию перебором, мотив из четырех аккордов продолжался и продолжался, но это не было надоедающим, скорее чем-то успокаивающим. Мы сидели на крыше и оба думали. Не знаю, о чем размышлял Ганс, но я все это время размышлял о нем.
- Я так больше не могу! – я ударил по струнам. Рейн вопросительно посмотрел на меня. – Мы общаемся уже почти два месяца, а у меня ощущение, что я совершенно о тебе ничего не знаю, кроме имени.
- Что тебя интересует?
- Абсолютно все. Где ты учился? Кто твои родители? Откуда в тебе столько таланта, чтобы заниматься на профессиональном уровне такими сложными вещами как борьба и музыка? Да много всего, но начнем, пожалуй, с этого.
- Учился в школе заграницей. Точно так же учился, как и все. Родители мои не особенные: отец занимает какую-то должность на заводе, где и твой работает, мать дома сидит. Насчет «таланта»: с чего ты вообще решил, что я профессионал? Ты сделал вывод из того, что я поймал рыбу и настроил тебе гитару? – Ганс не смотрел на меня: рассматривал сколы кирпичей на крыше, говорил развязно, словно на ходу выдумывал.
- Да ты сам говорил, что для ножевого боя нужна подготовка. А настроить гитару не каждый может. Далеко не каждый, - мне было немного обидно, я чувствовал себя обманутым. Еще я чувствовал зависть: Ганс может все, я на его фоне просто ничто.
- Ты когда задаешь вопрос думаешь о том, что именно я тебе отвечу? – Ганс внезапно замер, посмотрев на меня и склонив слегка голову набок.
- Ну, я по крайней мере рассчитываю на честный ответ, - я кивнул пару раз, пытаясь пробудить совесть Рейна.
- А ты никогда не думал о том, что мой ответ тебе может не понравиться? Ты ждешь рассказа какого-то яркого, я тебе сразу скажу – ты его не получишь никогда. Он просто оттолкнет тебя, напугает, - Ганс говорил убедительно, словно уже не раз проходил подобный сюжет.
Несколько секунд я еще всматривался в его лицо, пытаясь обнаружить хотя бы малейший укол совести, но тщетно. Рейн был непоколебим. Он чувствовал себя правым, а у меня не было причин не верить ему и не слушать его, соответственно, я не мог возразить.
Этим вечером я вернулся домой опустошенным. Отец уже спал. Я проскользнул в свою комнату и сразу же упал на кровать. Я не мог сопротивляться противному чувству злости и зависти. Пролежав минут 10, я осознал, что не хочу видеть Ганса. Одно его появление в поле моего зрения заставляет меня чувствовать себя неполноценно. Рейн угнетает меня даже тогда, когда нам не за что бороться. Я ненавидел себя за то, что испытываю спектр негативных эмоций к человеку, который никогда не оставлял меня одного и готов решать мои проблемы, но такая вещь как самоконтроль мне были тогда не под силу.