Первая линия фронта.

Громкая музыка, сладкий запах дыма, сквозь который преломляется и рассеивается свет от софитов, пота и чего-то алкогольного. Во всём клубе так и витает этот аромат лёгкой смерти для молодых людей. Светомузыка вызывает ощущение сдвига по фазе, напоминает кислотный приход, когда всё вокруг слегка плывёт и мигает.

Ваня поёт, как в последний раз - надрывно, громко. Гитары просто ревут, а бешенный стук барабанов передаётся сердцу, вызывая ощущение тахикардии, как при панической атаке. Он не видит людей, не видит лиц - вместо них - разношёрстная толпа, похожая на кучку безумцев, сбежавших прямиком их психиатрической лечебницы.

Концерт заканчивается на взрывной ноте, последняя песня спета, и у него нет никакого желания выходить на бис. На бис он споёт какой-нибудь фанатке ночью, чуть позже, только если она тоже хорошо поработает ртом.

И он почти сразу примечает себе жертву на ночь - она высокая, красивая, словно демоница, настоящий суккуб в человеческом обличии: фигура, сводящая с ума, губы, выкрашенные в кроваво-красный, выделяющиеся на бледном лице без намёка на румянец. Эта Белоснежка точно будет принадлежать ему. Сегодня.

«Белоснежку» зовут Кира. И Кира - не жертва. Она - охотница. То, что она привлекла его внимание - это не его внимательность, не её удача (она вообще не верит в подобный концепт), это всё - план. И он попадает в её ловушку легко и весело.

И вот он уже не на сцене. Вот - они оба у бара. Она пьёт коктейль, в котором содержание алкоголя приближается к критически высокому. На ней короткое красное платье, которое задирается от любого движения. Они едва обмениваются приветствиями, прежде чем он касается её идеальных бёдер.

- О, вау. Идеальные наушники. Что думаешь? - хмыкает он. Кира посмеивается низким, весёлым смехом, а после оказывается прижатой к нему.

- Это ужас, как кринжово, но ты слишком хорошенький, чтобы сказать «нет», - отзывается она. А после они целуются. Кира чувствует сладковатый вкус какого-то популярного клубного порошка на его губах, и это лишь усиливает ощущение удовольствия от всего происходящего. Они оба конченные люди, и оба это знают.

- Эй, тут же люди! - возмущается какая-то девчонка где-то сбоку от бара.

Кира тихо смеётся прямо в губы Вани.

- Значит, быстрее... - и их губы снова сплетаются в поцелуе.

Кажется, что мир сужается до расширенных зрачков каждого из них, и всё вокруг - тает-тает-тает, теряет значение и цвет. Есть только они вдвоём, барная стойка, куда Кира упирается спиной, зубы, впивающиеся в губы друг друга, до крови - несдержано. Им вообще неважно всё, что вокруг. Чужие крики, тот факт, что Кира задела рукой парочку стаканов, кажется, с джином и виски, которые рухнули на стойку и теперь жидкости перемешиваются между собой.

Её руки - уже под его рубашкой, оглаживают плечи, а после - царапают. Чуть липкая кровь и сукровица - пустяки.

Его руки - где-то под её задранным платьем, оглаживают бёдра, стягивают бельё.

Идеальная. Превосходная. Настолько испорченная, что ему не могла понравиться никакая другая. Теперь кажется, что их встреча - что-то предначертанное свыше.

Их тела, как будто созданы друг для друга, потому что всё настолько идеально выверено, что это просто нереально, невозможно, чтобы кто-то настолько идеально подходил. Но, вау, они подходят.

Поцелуй крышесносный, а где-то за спинами кричат и улюлюкают фанаты, которых происходящее сводит с ума не меньше. Но к счастью для Вани, у него ещё есть крупицы мозга (пока их не накрыло этим проклятым порошком), поэтому он стягивает её со стойки и тянет за собой в гримерку. Кира быстро идёт за ним, на ходу натягивая бельё.

Когда они заходят в гримёрку, и Ваня хлопает дверью, Кира тут же прижимается к этой двери. Её зелёные глаза горят, и в них - райские сады, адские котлы с грешниками, ангелы и черти.

- Ты вообще живая? - спрашивает Ваня, думая, что всё это - просто какой-то приход от веществ, и он очнётся обблёванным в туалете этого клуба.

- А какая разница? - выдыхает она ему в губы, а после снова целует. Целует так, что нехватка кислорода вызывает головокружение.

Его руки грубые, быстрые и безжалостные. Её руки - ни разу не слабые, она цепляется, расцарапывает. Она кусает его губы с не-меньшим остервенением.

Они разносят чёртову гримерку. Опрокидывают кресло (он оттолкнул его ногой и то рухнуло на спинку), зацепили вешалку с кучей шмоток, и та рухнула прямиком на зеркало. Посыпались осколки, но это стало неважно секунд через пять, когда они снова стали целоваться. Он кидает её прямиком на стол. Кира прижимается спиной к зеркалу с лампочками по бокам и поднимает руки вверх, чтобы он стянул с неё платье. Красное платье отправляется в полёт прямиком на люстру.

Поцелуи, укусы, кровь, расцарапанные плечи.

Где-то вдалеке раздаётся звук пожарной тревоги, какое-то объявление, а после включаются разбрызгиватель. Их поливает холодной водой, бьющей холодными, острыми струями по обнажённым телам, но они не обращают внимания, просто прижавшись друг к другу сильнее.

Её макияж смывает водой, на щеках теперь подтёки туши, помада размазана то ли от воды, то ли от поцелуев. И она до сих пор умопомрачительная.

Кто-то стучит в дверь, но хлипкий замок пока сдерживает натиск. Где-то за дверью кричит менеджер, и, кажется, хозяин клуба. На что они в один голос кричат: «Отъебись».

А потом хохочут больным, совсем ненормальным смехом друг другу в губы, который делят на двоих.

- Так ты... Лера, да? - спрашивает Ваня. Кира запрокидывает голову и уже просто орёт от смеха. Вокруг всё заливает вода, осколки на полу чуть блестят. А её платье - до сих пор на люстре.

Гримёрка больше не существует. Но, да кому есть до этого дело? На горизонте маячит кое-что гораздо важнее.

- Ты моя, - шепчет он. Это не вопрос. Это первая линия фронта.

- Попробуй взять, - усмехается Кира. Это вызов, это приглашение к войне.

Они два ужасных эгоиста: Ваня, привыкший, что фанатки складываются в безумные позы, лишь бы завладеть его вниманием, привыкший брать и вышвыривать после. И Кира - которую всегда боготворили с того дня, как впервые встречали, но ни один не мог удержать, потому что ей становилось скучно с любым парнем, которого можно было назвать «нормальным».

Скука.

Сейчас ни один из них её не испытывал, что заставляло скалиться, желать вцепиться и сказать «Моё».

Они оба восхитительно сумасшедшие, безумные, голодные до настоящей близости. Безнадёжные.