Часть I: Блёстки на горле

Ослепительный свет стадиона резал глаза. Визг девушек смешивался в сплошную стену звука — каждая пыталась перекричать соседку, каждая тянула руки к сцене, надеясь поймать хотя бы мимолетный взгляд.

Волны розовых и фиолетовых блёсток взлетали над толпой, падали на волосы, оседали на плечах. Фанатские светящиеся палочки — лайтстики — мерно покачивались в такт мелодии, превращая стадион в живое море огней. Запах пота, цветочной парфюмерии и разогретого пластика от камер висел в воздухе густым шлейфом.

Мы отрабатывали этот номер три с половиной месяца. Ежедневно по одиннадцать часов адских тренировок. Столько боли в мышцах, столько ссор из-за миллиметровых расхождений в синхроне.

«Движения не в такт. Ким Со-Вон, ты почему так плохо двигаешься? Заново. С начала. Ещё раз».

Голос хореографа до сих пор звенел в ушах, даже когда на сцене играла совсем другая музыка. Он снился нам по ночам. Звучал в тишине между песнями. Глубоко въелся под кожу.

Та же мелодия прокручивалась в тренировочном зале сотни, а может, и тысячи раз. Мы ненавидели этот трек. Слышали его во сне, в душевой, в машине по дороге в наши раздельные квартиры в Ханнам-доне. Ненавидели каждую ноту, такт, движение, заученное до спазма в мышцах.

Но сейчас — сейчас мы блистали ярче звёзд.

Всё идеально. Синхронность безупречная. Мой голос разливался тягучим шлейфом над стадионом, заставляя фанаток терять головы. Они кричали наши имена. Плакали. Падали в обморок — охрана привычно вытаскивала обессилевшие тела из толпы, но никто не обращал на это внимания. Пара девушек на первом ряду вцепились в ограждение так, что побелели костяшки. Их глаза — огромные, влажные, полные обожания — смотрели только на меня.

Только на Ю Джи-Ху.

Мои руки, прежде медленно скользившие по телу, слегка отдёргивали край рубашки, открывая идеальный пресс тем, кто жаждал этого зрелища. Время от времени я будто тянулся к каждой из тех, кто так жадно смотрел на меня. Голос становился чуть ниже, хрипловатым шёпотом — от этого даже у меня самого по коже бежали мурашки. Я чувствовал их взгляды. Тысячи взглядов. Они липли к моему лицу, к моим рукам, к каждому движению бёдер. Они хотели меня. Все до одной.

И наконец — всё.

Мы замерли в свете розовых софитов, которые будто нарочно высвечивали только меня. Холодные капельки пота медленно стекали с висков, скатывались по шее за воротник, но это лишь добавляло шарма. Я видел это по лицам в первом ряду — они смотрели на каждый стекающий ручеёк так, будто хотели слизнуть его губами.
Музыка затихла. Свет погас. Тьма накрыла сцену, и вместе с ней пришла тишина — такая густая, что заложило уши. А потом снова взрыв. Овации. Крики. Наши имена.

Где-то за пределами гримёрки всё ещё доносились отдалённые вопли неугомонных фанаток. Они не уходили. Никогда не уходят. Девушки будут стоять под стенами до утра, мёрзнуть, плакать, надеяться на ещё один взгляд.
Я сделал глоток холодного сольчжин ча — персикового солодового чая, который пьют айдолы после выступлений, чтобы восстановить голос, не перегружая связки. Сладковатый привкус растаял на языке. Я довольно растянулся на кожаном диване, прикидывая, сколько принесёт этот концерт. Цифры крутились в голове приятнее любой мелодии.
Парни о чём-то оживлённо болтали в углу — кажется, набрасывали идеи для следующего выступления. Со-Вон сидел в стороне, теребил край своей рубашки и изредка вставлял робкие замечания. Его никто не слушал. Как обычно.

Мне было неинтересно. Меня волновали только деньги, слава и... пара свежих фанаток, которым сегодня, возможно, посчастливится расслабить меня после долгого тура. Я прокрутил в голове вчерашние сообщения в директе. Вот эта — с розовыми волосами — писала, что приехала из Пусана специально на этот концерт. Потратила все сбережения на билет в первый ряд. Мило. Такая точно согласится на всё.
Казалось бы, идеальное завершение дня.
Но тут в нашу гримёрку влетела Кан Хе-Джин.
Дверь с грохотом ударилась о стену. Парни вздрогнули. Со-Вон даже подскочил на месте.

— Ю Джи-Ху, я тебя на части разорву, самовлюблённый мерзавец!
Она держала в руках костюмы. Те самые. Согласованные с главным стилистом за две недели до тура. Те, на которые потратили миллионы вон и бессонные ночи.
— Потрудись объясниться!
Она швырнула их прямо в меня. Ткань шлёпнулась на колени — разрезанная, разодранная, с оторванными стразами. Кое-где остались неровные дыры, будто кто-то кромсал ножницами в исступлении.
— Мы потратили на них кучу времени! Деньги! Ты хоть понимаешь, сколько сил вложено в дизайн?

Её глаза пылали. Щёки раскраснелись. Грудь тяжело вздымалась под чёрным блейзером. Но меня всегда забавляла эта реакция. Такая предсказуемая. Такая... яркая.

— Дорогая Хе-Джин, — я небрежно зацепил пальцами край разодранной рубашки и приподнял, будто мусор. — Скажи честно. Ты бы сама надела это на сцену?
Девушка лишь недовольно глянула в сторону парней — те удивлённо переводили взгляд то на меня, то на изрезанные костюмы в моих руках. Со-Вон приоткрыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Сжал губы и опустил глаза.
— Послушай, я знаю, ты очень много усилий вложила в эти... тряпки.
Я медленно скинул костюмы с коленей и поднялся. В нашей группе я самый высокий — метр восемьдесят девять. Это всегда цепляет большинство фанаток. А Хе-Джин... она казалась такой маленькой рядом. Интересно, какой у неё рост? Метр пятьдесят пять? Может метр пятьдесят ? Забавно наблюдать, как она отчитывает меня, задрав голову чуть ли не к потолку. Как её голос срывается на высокие ноты от бессилия.

Я медленно провёл ладонью по её плечу, смахивая светлые волоски, оставшиеся на ткани блейзера. Она дёрнулась, но не отошла.
— Но нам нужно что-то новое. Что-то дерзкое. Понимаешь? Это цепляет куда сильнее, чем эти милые костюмчики, которые ты нам принесла.

Парни присоединились к разговору. Первым подал голос Со-Вон — тихо, неуверенно, почти шёпотом.
— То есть... то, в чём мы выступали — это не те костюмы, что были согласованы?
Они удивлённо переглянулись. Чонхо потёр затылок. Хёнджун поджал губы.
Никто не знал. Конечно, никто не знал. Я всё сделал один.
— Нет. Это вообще не то, — Хе-Джин сложила руки на груди, окинув нас всех оценивающим взглядом с головы до ног. — Сплошная пошлятина и разврат.
Казалось, когда она смотрела на парней за моей спиной, в её глазах не было злости. Усталость. Разочарование. Но стоило ей перевести взгляд на меня — она была готова вцепиться ногтями прямо здесь и сейчас.

— Ю Джи-Ху, я долго терпела твои выходки. Но у всего есть границы. Я больше не намерена работать с тобой.
Я лишь ядовито усмехнулся.
— Собираешься уволиться? Как жаль. Я думал, ты ещё хотя бы месяц побегаешь здесь.
Она явно не оценила юмора. Достала рабочий телефон. Пальцы дрожали от злости — я видел, как мелко трясётся корпус смартфона в её руке.

— Я тебя предупреждала. Неоднократно. Я доложу обо всём, на что закрывала глаза. Пускай Чан Дон-Ук сам разбирается с тобой. Уж он-то сюсюкаться не будет.
Она набрала номер, прижимая трубку к уху. Где-то в динамике послышались гудки.
А я смотрел на неё и думал: «Дон-Ук? Правда?»
Если бы она только знала, что наш менеджер до сих пор не расплатился с долгами моему отцу. Что каждый его шаг — как по канату. Что он спит и видит, как бы не прогневить семью Ю.
Против меня он не сделает абсолютно ничего.

Я лишь лениво потянулся, разминая затёкшую шею, и принялся расстёгивать рубашку. Пуговицы поддавались одну за другой — привычное движение, доведённое до автоматизма. Хе-Джин даже не взглянула в мою сторону. Она стояла у противоположной стены, прижимая телефон к уху, и старалась сохранять спокойствие, хотя голос её то и дело срывался на металлические нотки.

— ...Да, я понимаю, Чан Дон-Ук-сси. Но это уже не первый раз... — она говорила тихо, почти шёпотом, но в тишине гримёрки каждое слово было слышно. — Костюмы испорчены. Безвозвратно. Он просто... он делает что хочет.
В трубке что-то бубнило — ровный, успокаивающий голос нашего менеджера. Хе-Джин слушала, покусывая губу, и я видел, как медленно остывает её гнев. Дон-Ук умел убаюкивать. Знал, какие слова лучше всего произнести. Жаль, что все они — пустой звук. Против меня он не пойдёт.

Парни попрощались с нами кратким жестом: Со-Вон робко махнул рукой, Чонхо кивнул, Хёнджун просто вышел, даже не обернувшись. Дверь за ними закрылась, и в гримёрке стало тише. Только голос Хе-Джин изредка прорывался сквозь гул кондиционера.
Но мне уже стало неинтересно.
Я заметил слабое вибрирование телефона на диване — подсветка экрана моргнула, привлекая внимание. Новое сообщение. Я потянулся за ним, расстёгивая на ходу брюки, и на секунду замер, разблокировав экран.

Директ. @pink_rabbit_99.

«Оппа, я уже на месте! Там такая красивая подсветка у отеля, можно я сфоткаюсь на фоне? Прости, я волнуюсь... я никогда не делала такого раньше. Ты точно придёшь?»

Я усмехнулся. Конечно, не делала. Они все так говорят. Но в этом «никогда» было что-то... приятное. Неопытная. Робкая. Такая точно не будет вырываться. Такая будет смотреть влюблёнными глазами и делать всё, что скажут.

Слегка облизнувшись, я откинулся на спинку дивана, совершенно забыв о том, что сижу посреди гримёрки с оголённым торсом и расстёгнутыми брюками. Хе-Джин по-прежнему не смотрела в мою сторону — уткнулась в телефон, что-то строчила Дон-Уку. Ну и пусть. Ты всё равно не в моём вкусе, милая.
Я перечитал сообщение и начал печатать ответ — медленно, обдумывая каждое слово.

«Никаких фото. Даже на фоне отеля. Я узнаю — и ты меня больше никогда не увидишь. Поняла?»

Отправил.

Экран погас. Секунда. Другая. Третья.
Три точки. Она печатает. Стирает. Печатает снова.
Наконец пришёл ответ:

«Да-да, оппа, прости! Я поняла, ничего не буду фоткать. Обещаю. Я просто волнуюсь... я никогда ни с кем так не встречалась. Ты мой первый... во всём. Я так боюсь, что сделаю что-то не так»

Я довольно прикрыл глаза. «Первый во всём». Как сладко. Как предсказуемо. Как идеально.
Она даже не знает, какой подарок сама себе готовит.

«Жди у чёрного входа, умница. Скоро буду».

«Я буду одна, оппа! Клянусь! Я приехала одна, никто не знает, даже подругам не сказала...»

Я отложил телефон. Перед тем как закрыть чат, я ещё раз открыл её фотографии. Но не те, что она скидывала. Нет. Я листал её аккаунт — открытый, наивный, полный селфи с цветочками и подписей вроде «сегодня грустно, но его музыка лечит».

Вот она в школьной форме — щёки розовые, губы сжаты, взгляд исподлобья. Вот с котом на руках — подпись «мой единственный мальчик». Вот в платье в горошек на дне рождения подруги — стоит в углу, будто не знает, куда деть руки.

Невинная. Нетронутая. Та, кого никогда не трогали грубо. Кто не знает, каково это — когда твою нежность разбивают вдребезги.

Я провёл пальцем по экрану, останавливаясь на одном фото. Она спит, свернувшись калачиком на кровати, щекой уткнувшись в подушку. Ресницы длинные, губы чуть приоткрыты. Такая беззащитная. Такая... лёгкая добыча.

Мне нравилась эта нежность. Эта хрупкость. Этот трепет, который исходит от них, когда они впервые оказываются со мной наедине. Им хочется ласки. Им хочется, чтобы их целовали в лоб и называли «зайками».
А мне хочется смотреть, как эта нежность разбивается.

Я прикусил губу, откладывая телефон в сторону, и принялся переодеваться дальше. Свежая футболка — чёрная, облегающая, чтобы подчеркнуть плечи. Серые джинсы. Кепка низко на глаза. Маска. Чёрная толстовка поверх, с большим капюшоном. Стандартный набор для ночных выходов — тот, в котором меня не узнает даже самый преданный фанат.

Хе-Джин наконец закончила разговор. Убрала телефон в карман блейзера, бросила на меня короткий взгляд — усталый, равнодушный.

— Дон-Ук сказал передать, что в следующий раз... — она запнулась. Покачала головой. — Впрочем, какая разница. Ты всё равно будешь делать по-своему.

— Умная девочка, — я натянул капюшон, проверяя, скрывает ли он достаточно лица. — Может, ещё не всё потеряно.
Она ничего не ответила. Развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Я остался один.

В голове уже прокручивался вечер. Чёрный вход отеля. Розовые волосы в темноте. Лифт. Номер. Тишина, в которой крики не слышны.
Она будет дрожать. Будет краснеть. Будет смотреть на меня такими глазами — огромными, влажными, полными обожания и страха одновременно.

Я натянул капюшон глубже, поправил маску и вышел через чёрный вход.
Сзади остался стадион — огромный, сверкающий, ещё хранящий тепло тысяч тел. Даже отсюда, с тыльной стороны, были слышны отголоски фанатских криков. Кто-то скандировал наши имена. Кто-то рыдал. Охрана у главного входа всё ещё сдерживала толпу — чёрные костюмы, рации, нервные окрики.
Я сунул руки в карманы и быстро зашагал прочь.
Вокруг кипела жизнь. Фан-палатки сворачивали товар — плакаты, брелоки, светящиеся палочки, которые ещё час назад превращали стадион в море огней. Пожилая кореянка зазывала прохожих к своей тележке с жареным кальмаром и одномури. Пахло соевым соусом, карамелизированным тестом и мокрым асфальтом — недавно прошёл дождь.

Толпа фанаток всё ещё не расходилась. Они стояли кучками у ограждений, смотрели в телефоны, пересылали друг другу видео с концерта.
— Ты видела, как Джи-Ху посмотрел прямо в камеру? Я чуть не упала...

— У него рубашка расстегнулась на последнем припеве, боже, у меня сердце остановилось...

— Говорят, они уже уехали через южный выход...

Я прошёл мимо. Никто не обернулся. Чёрная толстовка, маска, кепка — лучший маскировочный костюм в мире. Я был одним из них. И одновременно никем.

Я любил ходить пешком. Никаких водителей. Никаких свидетелей. Только я, ночной Сеул и мысли, которые никто не должен слышать.
Я свернул в переулок, чтобы сократить путь. Здесь стало тише. Огни небоскрёбов отражались в лужах. Где-то вдалеке сигналило такси. Из открытого окна бара доносилась знакомая мелодия — наша песня, чёрт возьми. Неужели нельзя переключить?
Я почти дошёл до поворота, когда услышал голоса.

— Ну наконец-то ты до меня дотронулся! — звонкий, кокетливый смех.
Я замер.
Они стояли в нескольких метрах — девушка и парень, оба в школьной форме. Она толкнула его в плечо, он поймал её за руку. Обычная парочка. Ничего особенного.
Но эти слова.

«Ты наконец дотронулся до меня»

Мир на секунду поплыл. Гул стадиона, запах жареного кальмара, огни Сеула — всё исчезло. Я снова оказался там. В школьном коридоре. Семь лет назад.
Передо мной стояла она. Та, что бегала за мной по пятам. Та, что подсовывала подарки и смотрела влюблёнными глазами каждый день, каждый час, каждую минуту.

А когда я ударил её — впервые в жизни, со всей силы, — она не заплакала.
Она засмеялась.
И сказала это.
Точно это.

«Ты наконец дотронулся до меня»

Парень с девушкой скрылись за поворотом, их голоса стихли. А я стоял посреди пустой улицы и чувствовал, как внутри поднимается то самое — странное, тёплое, до жути приятное.
Я улыбнулся под маской.

Интересно, как долго эта сегодняшняя «хорошая ночь» будет длиться?
Прошлая закончилась слишком быстро.