Страница 1 из 1

бабочки

10 июля 2026, 10:59

Убивая бабочек

Пролог

В ушах зазвенело. Темнота. И силуэт. Маленький кусочек бумаги. Какая мелочь. Ничтожная пылинка. Щекочет горло, оставляя привкус металла и химии. От ломоты затрясло. Значит, готово.

На последних силах трясущиеся кулаки вытерли щеки. Пальцы прошлись по отросшему «ежику» на голове. Щеки снова стали влажными. Уже от пота. Девушка снимала увесистые слои одежды. После этого сил уже не осталось.

Она легла. Смотрела в потолок. Пол под телом трясся. Грудь сдавило тревогой. Да, приход ужасен. Девушка усмехнулась и смирилась: следующие полчаса, кроме бешеного страха в груди, она ничего не получит. Она смотрела на часы. Стрелки метались. Туда-сюда. Тик. Боль в висках. Моргание. Она дышала?

И потолки. Гребаные потолки!

Затрясло. Только не бэд-трип. Кровь, кашель, что-то скользкое. Бам. И лица — одно за другим, как на карнавале в бешеном танце. Это смерть. Девушка умерла. Последние воспоминания. Останется только пыль. Такие, как это ЛСД. Такие, как она сама. Бам. «Мразь». Бам. «И хорошо, что на ноги не встанешь». Бам. Опять лица. Ерзает по полу. То ли стонет, то ли плачет. «Не мучайся». И полоски на запястьях. И взгляды. И кушетки. И медсестры. Опять лица.

Она лежит не двигаясь, поджав ноги к груди. И видит одно и то же лицо. Грозный взгляд. Громко. Страшно. Смерть. Бам.

Трясло всю. Без эмоций на лице. Просто трясло. Расслабленные руки, ноги, широченные зрачки. И сколько так лежала? Она знала, что так будет. Это смерть. Бам.

— Тётя, вам плохо?

Это было не ЛСД. Было хуже. Тело не двигалось, сердце отбивалось в ушах переменчивыми, дряблыми толчками. Только не в больницу. Только не снова.

На вскрик ребенка содержимое желудка вылилось на пол. Она резво подскочила, но тут же упала. Пыталась собрать вещи. Побежала. Выскочила из дома — ноги подкосились, она рухнула в снег. Снег падал в лицо. Надпись на ближней стене дома: «Лучшие годы». Качели вдали. Это немного привело ее в чувство. Не сильно. Бам.

Дверь ударила по голове. Мальчик стоял в проеме, смотрел, как струйки крови текут по макушке. Крик.

***

Серое ночное небо. На здании рваный флаг страны, возле него в ряд стоят такие же рваные машины. Все в грязи. Федя хромал, брел, оставляя акцентные следы на белом полотне снега. Нашел ворота учебного здания, из которого сыпали одно за другим детские лица. Нашел. И уже не держась на ногах, просто сел. Кто-то что-то говорил ему. Трясли. Хватали за плечи. А он смотрел на лицо. Ангел, которого послали, чтобы наказать его. Убрать эти детские улыбки с этого лица парой слов. Обрубить крылья. Убить в ней этого чистого ангела навсегда. Потопить блеск в глазах. Но он не ждал. Он боялся этого ангела. Если правда и ложь убьют этот свет, то пусть хотя бы не его руками. И он сбежал. Побежал так быстро, как мог, оставляя ангела на волю судьбы.

А безгрешная стояла возле дверей, в толпе таких же, как она, чистых душ. На их фоне лицо ее совсем блеклое, ничем, кроме пары серебристых глаз, и не выделяющееся. Она была совсем крошечной и будто хрупкой, точно фарфоровая куколка. И ее улыбка тогда померкла навсегда.

Детство исчезло. Когда не через час, не через два ее не встретили. Когда в холодную зиму она осталась одна. Когда учителя оглядывались и проходили мимо, смотря уставшим взглядом. И только одна подошла. Третья, с охапкой длинных волнистых волос, морщинками под узенькими глазами.

— Девочка, ты чего тут стоишь? Домой пора, красная вся, где родители-то твои, а?

Учительница присела, ставя увесистую кожаную сумку рядом с собой.

Губы девочки задрожали, последнее мужество пропало, и она громко расплакалась.

Женщина мялась. Достала мобильник, открыла дверь какими-то ключами, завела девочку внутрь.

Школьница присела в углу, пытаясь согреть пальцы, и продолжала прерывисто плакать. Потом пришли дяди, тетки в странной одежде. Все одинаковые. Потом в здание заехали. И там — другие дети. Все здание серое, и дети тут такие же. Взгляды один другого хуже. Пока кто-то сидел рядом с ней, записывая что-то, она через прозрачную дверь разглядывала детские лица. Все примерно ее возраста, комната вроде маленькая. Одно лицо — бледное, с черными дикими глазами. Другое — девчачье, со странной ухмылкой. Еще одно — все в веснушках, глаза голубые. Она разглядывала что могла: потолки белые, блеклые плитки, женщина с серебристыми прядями в свитере за стойкой, выдающая бумаги, и подписывающий их дядька в синей форме. Потом ее провели в комнату с уже изученными лицами.

— Копылова Надежда Викторовна, восемь лет, местная, с окраины города. Родители умерли, брат и дед в тюрьме, больше никого нет. Принимайте, — официально заявила группе детей женщина и удалилась.

Девочка осматривала комнату: вещи разбросаны, вокруг одни дети, кроме ряда двухъярусных кроватей и окна ничего. Как здесь помещалось столько детей, до нее не доходило. Последовал удар в плечо. Надя от неожиданности вскрикнула и повалилась, вжалась в пол. Ее оглядывали со всех сторон. Потом стянули туфельки. Одна из девчонок, рыженькая, сразу напялила их на себя, скинув пару изживших себя тапок. Надя, задержав дыхание, смотрела на нее. Рыжая напыщенно улыбнулась в ответ. Дальше – больше: девочки стянули заколки, резинки, бантик с шеи, колготки. Остались при ней только рубашка, спутанные волосы да юбка. Она задрожала и просто молчала, испуганно смотря на лица. Перед ней стоял мальчик. Она уже разглядывала его еще до того, как зашла. С дикими темными глазами, самый высокий и, по всей видимости, взрослый здесь. Он въехал ей ногой в колено. Надя заплакала.

— За что? — пискнула она, поднялась и опрокинулась на захлопнувшуюся дверь.

Ответа не последовало.

Через месяц синяки везде, где скрывала одежда: четыре в районе ключиц, по десять на животе и спине, уйма на ногах, около пяти на руках. Из одежды у нее было две рубашки, дали еще одну. Лежала в шкафчике в другой комнате, возле буфета. И ни эмоции на лице, ни мысли в голове. Она перестала разговаривать, есть, пить, спать. Пару раз упала в обморок. Это приняли за умственные отклонения, и ее перевезли. Потом еще несколько раз. В разные города, с разными дядями и тетями. Нигде после переезда она не помнила ни единого лица, не понимала ни единого слова, сказанного ей. Не помнила ничего.

Заговорила она вновь через два года. Вернулась в тот интернат, в котором была первый раз. Почему так получилось, она не знала. К тому времени Наде было десять. Она сказала тому мальчику с дикими глазами фразу, которую от нее не ожидал услышать никто. Стоило появиться очередному синяку на ее теле. Она сказала ему сдохнуть. Тихо, но твердо. С неразрушимой сталью в голосе и ядом в глазах цвета свинца. В других детских домах она делала, а не говорила, но до конца не исполняла. Оттуда ее уже не переводили. Здесь такое поведение было нормой. Здесь била Надя.

Она совершенно не помнила свое детство. Но ни в одном, кроме этого детского дома, она не задерживалась, а в этом произошло слишком много, чтобы не запомнить. И Надя иногда вспоминала: первый поцелуй в губы, бессмысленный и странный, черт знает с кем, когда ей было двенадцать. Первый табак, когда было тринадцать. Первый алкоголь, когда четырнадцать. И в этот же год первый наркотик. Надя не помнила, но, кажется, она выменяла его на то, что потом разбила кому-то лицо. Это был тропикамид. Глазные капли, которые они компанией в несколько человек, выбив у девочки с плохим зрением, употребляли внутривенно. В их группу входил тот парень с диким взглядом, Ваня. Рыжая, Наташа. И, собственно, Надя. Они друг друга ненавидели, но вместе держались. Все годы. И у троих были дикие взгляды и стальные нравы.

***

Все легли по кроватям. Надя, трясясь, залезла под одеяло. На лице впервые за долгое время была улыбка. Взяла сворованный шприц и, кое-как ориентируясь в темноте, залила капли, оставляя для Вани и Наташи. Острие поднялось к коже. Она неспешно ввела содержимое, дернула с верхней кровати Наташу за ногу и передала капли со шприцем. Легла плашмя. Вены жгло, сердце колотилось. Через пару минут резко подкатила тошнота. Все стало зыбким. Кровь, мать, отец, брат, синяки. Все мутно. Сердце все стучит. Она закрыла глаза, улыбка на губах померкла. Ей наврали. Это не могло быть счастье. Нет, это не могло быть оно. Если это счастье... Надя же испытывала его. Оно светлое и яркое, а это черное и гнилое. Надя умирала, из последних сил пытаясь дотянуться до Наташи, пока не поздно. Но уже все. Руки не слушались, последние силы уходили на то, чтобы сдерживать рвотные позывы.

Начались судороги. Она упала с кровати лицом вниз. Руки и ноги дергались. Она не могла встать. Наташа что-то тихо проговорила, но теперь Надя не слышала. Она сейчас умрет. Как? Этого не может быть, она ведь и не жила все это время. Все это был беспросветный кошмар без малейшей надежды на счастье. Это конец.

Ее трясло. Еще несколько часов в беспрерывной тряске.

Но тогда она не подумала, что наркотики не дают ей счастье. Просто этот не тот.

После того раза Наташа, дав Наде пощечину, сказала:

— Мразь. Это ты виновата, захотела нашей с Ваней смерти.

— Мне дала Ника, сказала, что это счастье, а я не хочу быть счастливой одна. Но это не счастье. Это плохой наркотик, я найду лучше.

— Ника блядина! — рявкнула Наташа. — Не суйся после этой шалавы ко мне. Она сама эту дрянь нашла?

— Забрала у какой-то плохо видящей.

— Ага, значит, Соня, — она ехидно улыбнулась, явно найдя на ком выпустить скопившийся гнев.

Наташа резко повернулась. Через пару минут с конца комнаты послышались визги. Надя сделала вид, что ничего не увидела и не услышала. Теперь все ее мысли были только о психоделиках. Она верила, что только в них может быть счастье, другое она потеряла. После этого она пробовала еще сотни раз, в основном таблетки, как получится. Кого она только не подкупала, но один раз все пошло не так. Нескольких штук ЛСД хватило, чтобы угробить к чертям организм шестнадцатилетней девушки. Ее отправили под капельницу, на успокоительные, после острого психоза и перегрева тела со вскрытыми венами. После этого – инсульт, клиническая смерть. Пару дней Надя, не вставая с койки, валялась на искусственной вентиляции легких. Ей было на все плевать. Она просто смотрела в потолок, за все время ни разу не изменившись в лице.

И тогда к ней пришли. Надя валялась там одна на койке. С сальными волосами, с пересохшими губами, с потухшими глазами. Обе руки скованы бинтами, поверхностно дышит, смотря на лампочку.

Скрип двери, шаги. Надя повернулась. Перед ней высокий парень. Острые черты лица, серые глаза, грязно-русые волосы. Он стоял над ней.

— Наденька.

Тишина. Девушка смотрела будто сквозь. Она узнала брата, но даже так ей было глубоко плевать. Надя не двигаясь рассматривала подавленное лицо. Она жмурится и шумно выдыхает.

— Твою мать, — тихо рявкнула она.

— Что?

— Сдохни.

Тишина. Повисла на долгие минуты. Тянулась вечно. Наде не было ни страшно, ни грустно. Она говорила искренне, с ярым желанием и чувством. Сказала с подобием улыбки на лице, без прежней хрипоты.

— Я переведу тебя в платную клинику.

— Сдохни.

— Да и черт с тобой! Я тоже не в раю живу. Может, и хорошо, что на ноги не встанешь, раз и так жить не хочешь. Ну и сдохни как свинья.

Он ушел. Но лечение в хорошей клинике оплатил.

В семнадцать она сбежала из интерната, оставшись без документов, денег и жилья.

Глава 1

Я сидела на лавке, скрестив босые ноги. Закапал моросящий дождь, и я поморщилась. Трясло. Нашла подработку, в свободное время спала и ела здесь, в самом безлюдном месте города. Болела голова, и меня сильно тошнило. Меня ломало без веществ. После побега связей не осталось. Но я не могла не сбежать. Уже не могла. Я знала, что могло начаться после моего передоза, о котором наверняка все уже узнали и сплетни пошли рекой. А я-то знаю, что со мной сделали бы. На последние деньги я покупала дешевые сигареты и сейчас, после окончания дождя, воспользовалась возможностью закурить. Ветер расчесывал волосы. Они мне ужасно не нравились. Светлые, в тон бледного лица и серебристых глаз.

Вдруг резко передо мной появилось лицо. Снова брат, Федя. Светлые волосы, рвано подстриженные до плеч, развевались на ветру. Я стиснула пальцы в кулаки, сдерживая подступившую ярость.

— Что. Тебе... — процедила я, но брат, не дожидаясь ответа, перебил:

— Надя, послушай. Я понимаю твое состояние и хочу помочь. У меня остался единственный член семьи, и я не могу потерять и тебя. Я помогу, пойдем.

Я покосилась на него и задумалась. По сути, мне было плевать, и так жизни мне не хотелось. С другой стороны, брату я совсем не доверяла. Он появлялся время от времени в моей жизни, делал вид, что не все равно на меня, но он меня бросил. Помощь была нужна не мне, а той девочке, которая плакала, узнав о смерти родителей, на кровати детского интерната. В любом случае я пошла бы за братом, других вариантов не оставалось. Но я все-таки уже спокойнее, но все же с нескрываемым раздражением проговорила:

— Хорошо. Но у меня есть условия.

Федя замер в ожидании, по-птичьи наклонив голову набок.

— Деньги. Мне нужны деньги на себя.

— Зачем? Я все могу тебе купить на свои, ты только...

— Тогда купишь мне наркотики? — не выдержав, перебила я. Пусть он разочаруется во мне, пусть снова бросит, но я не собираюсь это замалчивать. Тем более, что он был в больнице и все прекрасно знает.

К моему удивлению, он задумался и спустя пару минут проговорил:

— Ну да, могу. Но если хочешь свои деньги, я могу и с этим помочь. Я забираю тебя в Питер, там все обсудим, идем.

Мы пожили в отеле пару дней, затем улетели в другой город. У меня с собой не было вещей, но по дороге брат всучил в руки какую-то легкую вязаную сумку. Заглянув в нее, я увидела папку документов, новый телефон и зарядку, проводные наушники, разную черную одежду, больше похожую на тряпки, и ключи. За все время мы с братом не обменялись и словом, а приехав в его квартиру, я замерла на пороге. Как он заработал такие деньги?

Квартира была четырехкомнатная, с двумя этажами, просторная до чертиков, вся в черном цвете и блеклом освещении роскошных люстр. С порога несло куревом и перегаром, а пройдя по коридору, можно было наткнуться на валявшихся в передозе парней. Я узнала, что брат жил не один. Их было трое, они назвались коллегами. Полный, низкорослый и черноглазый Дмитрий, с нарастающей лысиной на затылке, годившийся Феде в отцы, одетый в приторно белую рубашку и с кроваво-красным галстуком. Худощавый, но такой же низкорослый Коля, с косоватым взглядом, рыжими жиденькими волосами, одетый в потертые джинсовые шорты до колен и белую майку-алкоголичку. Вместе эти двое смотрелись как небо и земля, хотя оба были в помпезных дорогих часах и очках, со взглядом, смотрящим как на собачье дерьмо. И вместе с ними мое искаженное зеркало. С таким взглядом, который я никогда бы не смогла описать, но все же чертовски на меня походившим. Он стоял от них поодаль, а со временем разговора, в который я не вникала, он и вовсе исчез. Наверное.

Говорил в основном Дмитрий. Голос у него был прокуренный, но уверенный и горластый. Он что-то говорил, смотря в мои глаза. Я постаралась прислушаться, но все равно ничего не понимала. Посмотрела на Колю. Он смотрел куда-то вниз. Проследив за его взглядом, я наткнулась на собственные костлявые бледные ноги, торчащие из-под коротких джинсовых шорт. До меня все же дошла суть их диалога. Вернее, наверное, все же это был монолог. Без всех прелюдий и светских вопросов нужно было им от меня одно. Вернее, они заявляли, что это нужно мне, что мне нужны деньги. Вот только я не хотела грязных денег, но они этого не понимали. Они не понимали, что после работы гребаной сутенершей я не смогу нормально жить никогда. Что это билет в один конец. Что для меня пути назад не будет.

И моим ответом был отказ. Они не слышали. Они дали мне деньги. Взнос для начала. За первый месяц. Аванс. Не знаю, чем это закончилось, наверное, я все-таки согласилась. Сложно не согласиться, когда от криков тебе чуть ли не в лицо плюют, когда рядом с тобой трое не крупных, но все же мужиков.

Я сидела в своей новой комнате. Она была вся серая. Высокие стены, потолок и пол были бетонные и неокрашенные. Войдя в комнату, я поняла, что на ней экономили больше всего. Один маленький столик в центре комнаты, бледный, залитый чем-то серо-коричневым матрас, шкаф на полкомнаты, забитый хламом, из которого тут и там вываливались наполненные белой пылью целлофановые пакетики. Покопавшись в нем, я достала оттуда бледное белье, постелила на последние силы и завалилась спать, попутно выключив настенную, единственную во всей комнате лампочку возле матраса.

Глава 2

Я очень любила море, хотя видела впервые. Вернее, это был залив. Финский. Я стояла на хаотично разбросанных прибрежных серых и бурых булыжниках. Исцарапанные щиколотки накрывало легкими волнами, соленые брызги летели в лицо. Макушку слегка грело солнце. Мне хотелось раствориться в этой тишине, хотя тихо на пляже не было. Он был пуст, людей не было, но над головой щебетали птицы, о камни разбивались волны. Мне, наверное, было хорошо, хотя не знаю, можно ли назвать хорошим момент, когда через пару часов ты станешь сутенером и больше никогда не будешь чувствовать себя свободным или хотя бы живым человеком, неповинным в разрушенных судьбах. И все же этот момент был хорош, как бы ни было мне плохо потом. Поэтому я хотела в нем раствориться. Хотела остаться здесь навсегда.

Я зашагала к чему-то далекому. Наверное, к линии там, далеко. Между морем и небом. Шагала по скользким булыжникам, по болтавшимся на воде медузам. Зайдя по шею в воду, я остановилась. И заплакала. И, наверное, так и не остановилась. Наверное, моя душа, пустая и обездоленная, так и продолжала плакать. Плакать и кровоточить от затаившейся в ее глубинах боли.

***

Уйдя с пляжа ближе к вечеру, я начала работу. Стратегию мне не давали, но каждый день, к девяти часам вечера, я должна была приводить к заказчикам по одной девушке. Любыми способами.

Я была на машине брата, черном кабриолете, возле ночного клуба. Одного из лучших в Питере. Было в районе шести, а потому людей было мало, но я уловила одиноко направляющуюся к клубу девушку. По ней видно было, что она студентка, а значит, 18 ей было, но все же нужно было убедиться. Я подъехала к ней и вышла из машины. Проследовала за ней. Проследила, как та села за барную стойку и налила себе что-то, после чего все же подсела к ней.

— Водки, — попросила я, смотря на нее. — Одну рюмку.

На самом деле это был мой первый раз в клубе, и из головы попросту вылетели все другие напитки.

— Че пялишься? — спросила девушка, резко повернувшись и ударив меня копной черных волос.

— О, прости, просто... — начала я тихо, после чего уже увереннее, с какой-то странной для меня ранее ноткой властности продолжала: — Ищу, с кем бы выпить.

— Ищешь собутыльника?

— Ищу, с кем можно было бы поговорить. А то без этого пить скучновато.

— Ты водку собралась хлестать? Это без меня, не хочу наблюдать за тем, как человек в овоща превращается с каждой рюмкой.

— Не превращусь.

— Как тебя?

— Варя, — нагло вру и добавляю: — Учиться сюда приехала. На юрфак. Девятнадцать мне. А ты?

— Кристина, — она не смотрела на меня, сделав глоток из стакана с чем-то кислотно-красным. — Я тут родилась и выросла, учусь на втором курсе... На дизайнера. Мы ровесницы.

Она уже не смотрела на меня, заинтересовавшись какой-то потасовкой. Я, воспользовавшись этим, быстро кинула пару бледных круглых таблеток. К тому моменту, как Кристина повернула голову обратно, они уже растворились. Вот же глупая. Даже жаль ее.

Я пыталась ее разговорить, и через пару часов у меня это получилось. Как и хорошенько накачать ее наркотой. Все же не уйти бы в минус с такими расходами. Время поджимало, я вывела ее из клуба, закинув в кабриолет, у которого предусмотрительно опустила тканевую крышу. Кристина бултыхалась и что-то бормотала на заднем сиденье. Еще б не убилась до того, как мы приедем. Подъехав к месту назначения, я вынула из бардачка шприц, оголила бледное запястье девушки и методично вонзила. Это ее взбодрит, в чувство не приведет, но не будет как умственно отсталая бултыхаться.

Мы вышли из машины и прошли к мотелю. Я придерживала Кристину, аккуратно ограждая от взгляда сотрудников. Постучала в дверь заготовленного номера. Открыл дряхлый старикан, выглядевший лет на 80, еле стоящий на ногах. Кристина одернула руку и попыталась убежать. Я схватила ее и замахнулась для удара, но, заглянув в черные, искаженные страхом, пробивающимся сквозь пленку алкоголя и наркотиков глаза, не смогла. Просто опустила руку, не переставая смотреть на нее. Кожей чуя свою ошибку, свою нескончаемую вину перед ней. Чуя то, что сейчас разрушит ей жизнь, отдавая на совесть этого старика.

— Мне зайти?

— Конечно, можете посмотреть.

— Обойдусь получением денег.

Мне дали зарплату. Тридцать тысяч рублей. И я ушла, оставляя за спиной стуки и вскрикивания. Зная, что после этого Кристину не отпустят. Что по договору она останется в этой комнате навсегда. Либо как живая безвольная кукла, либо как дохлый труп, задушенный руками влиятельного мафиози.

Глава 3

Белая полоса кокаина заполнила нос, потом обожгла горло, потом ударила в голову. Я легла на матрас, никакого особого эффекта не ощущая. Лежала на матрасе, тупо уставившись в потолок. Зашел Федя и спохватился:

— Черт, я забыл про обустройство твоей комнаты! — сказал он с добротой в голосе, в которую я совсем не верила, чуя проедающую этого человека фальшь. — Если хочешь, дам тебе денег для этого, выбери только что-нибудь. Нужно кровать тебе купить, шторы, нормальные вещи. Только скажи, могу даже сам выбрать, если хочешь.

— Делай как знаешь, мне похуй, просто съеби отсюда.

Дверь с тихим стуком закрылась. Я закурила.

***

Я снова подъезжала к клубу, уже другому. Нашла похожую на Кристину девушку. На этот раз дружелюбнее, наивнее и общительнее. То, что надо. У нее были блеклые кудри, небесно-голубые глаза и мягкие черты лица. Прямо-таки божий ангелочек. Нелегко после третьего бокала и подмешанных наркотиков узнавать, что этот божий одуванчик смотрел, как брат задушил их отца голыми руками, и теперь прячется в бегах, не зная, что делать, и из кожи вон лезет, чтобы мать не упекли в психдиспансер.

Мы приехали к отелю, вошли с ней в номер. Она была удивительно для такого количества психоделиков энергичной, но ничего не смекающей. На таких идиоток можно даже деньги на наркоту не тратить. Тупая шлюха. Я привела ее, мне дали деньги. На этот раз заказчик не был особенно старым, на вид лет тридцать. Он оглядел меня и сказал:

— Дам двойную зарплату, если останешься.

— Нет, — сказала я и было закрыла дверь, но руку потянули. Дверь захлопнулась.

— Да не трону я тебя. Сиди смирно, смотри.

Рука усадила за стоящий возле кровати изумрудный замшевый диванчик. Я села и, скрестив руки на груди, уставилась на разворачивающуюся сцену. Девушка отрубилась. Он пару раз ударил ее по щеке, затем посмотрел на меня. Подошел ко мне. Снова оглядел, уже хищно, и, задрав юбку черного платья, изрек:

— Сгодишься и ты.

Я осталась сидеть на месте, закусив губу и прикрыв глаза. Не знала, что делать. Деньги уже у меня, но если останусь, будет в два раза больше. К тому же он меня не отпустит.

— Хорошо, — сказала я, подходя к белоснежной кровати.

С того раза я брала с собой перцовку и перочинный нож, а когда меня звали посмотреть, я делала это не с отрешенным взглядом в никуда, а с ехидной улыбкой и хищным прищуром.

Глава 4

Утром следующего дня мне захотелось прогуляться. На улице было солнечно, дул легкий теплый ветерок. Я пыталась продумать то, что случалось со мной последнее время. Из моей головы не выходили их лица. Кристины и... как же ее звали? Кажется, Миланы. Я, прикрыв глаза, закурила. Опустив взгляд, я вдруг увидела краем глаза что-то черное. Повернувшись, я увидела на газоне котенка. Маленького, тощего, темного, с янтарными глазами.

Я тупо уставилась на него, изучая взглядом. Оглянулась вокруг и нигде не нашла в округе хоть одного кота. Котенок жалобно мяукал, я подошла к нему, но он не испугался. Наоборот, подбежал, прикусил за палец. Я одернула руку и было ушла, но жалобное мяуканье заставило застыть на месте. Тварь. Я просто тварь. Рушу чужие судьбы с улыбкой на лице, но, видя брошенного котенка...

Я забрала его с собой, вернулась домой и уже сильно опаздывала. Я буквально всучила его брату в руки, не сказав ни слова, и ушла, оставив котенка на произвол решения Феди.

На работу я опоздала сильно, нужно было найти кого-то уже готовенького, под шумок завести в машину и накачать героином. Я нашла в толпе одиноко сидящую девушку. Не такую на внешность, как надо бы: кислотно-зеленые короткие, рвано постриженные волосы, смоки на глазах, черная помада, серебряный пирсинг по всему лицу, тату на шее и мешковатая одежда. Но времени не было, пойдет.

Я почти без разговоров повела ее за собой. По ней и без этого понятно было, что пьяна она в стельку. По дороге к машине нас окликнули, а позже чья-то рука, сжав плечо, привалила к пыльной дороге. Я с диким остервенением резко поднялась, доставая перцовку. Залив ею глаза парню лет 20, который то и дело пытался перехватить руку зеленой, я быстро закинула девушку в машину и, захлопнув дверь, умчалась, получая вдогонку приглушенные рычанием мотора бранные крики.

Отъехав на приличное расстояние, я остановилась, чтобы ввести девушке дозу, но у меня перед глазами все покачнулось. Я узнала лицо того парня. Ваня. Лицо его показалось мне смутно знакомым, но сначала я не придала этому значения, теперь поняла. Как только я задумалась, дверь машины распахнулась, и с нее свалилась пьяная девушка. Тихо прошипев про себя проклятья, я быстро достала перочинный нож со шприцем и открыла дверь. Схватив ее за волосы, сначала закинула в машину. Села за ней на заднее сиденье, закрыла дверь. Ударила несколько раз по лицу. Пара серебристых колечек пирсинга откатилась, щеки вспыхнули, но она все еще брыкалась и кричала. Я мазнула ножом по обеим щиколоткам для верности, вколола наркотик и, удостоверившись, что больше звуков от нее не последует, села за руль. Приехали мы быстро, но я уже сильно опаздывала. На пороге ждал мужчина среднего возраста в костюме. При виде меня он замахнулся и дал ладонью по щеке, а я, как назло, оставила перцовку и нож в машине. Я кинула товар ему в ноги и протянула открытую ладонь, мол, деньги вперед. Мужик мазнул по зеленой незаинтересованным взглядом.

— Она этих денег не стоит.

— Позвольте освежить вам память, в договоре утверждалось, что деньги даете, а дальше уже смотрите, нравится вам или нет. Если нравится: запираете ее тут и пользуетесь, когда хотите. Не нравится: убиваете. Деньги платите и за то, и за то. Все обговорено, — монотонно проговорила я, рассматривая распластавшуюся на полу девушку.

— Не пряталась бы ты за спиной брата, уже бы втащил. Забирай бумаги свои и проваливай, — он всунул мне деньги и все же дал по лицу еще разок.

Я ушла, села в машину и опустошенно взглянула на ночное небо. Когда-то давно у нас с семьей была традиция выезжать в выходные на ночь с палаткой. Одна из таких поездок была одним из первых моих воспоминаний. И, наверное, одним из немногих действительно хороших. Я посмотрела на руль, потом на мотель и уехала, а перед глазами снова взмывало лицо Вани и жалость, что мне не удалось его разбить.

Глава 5

Меня разбудило тихое мурлыканье где-то над головой. Обернувшись, я увидела Уголька. Так его назвал Федя, я называла его Кошаком. Увидев, что я проснулась, он мяукнул, подбежал ко мне с другого угла кровати и, едва коснувшись лапой руки, отпрянул. Чувствовала я себя паршиво и немного погодя поняла, что заболела. Чем именно, не знаю, но состояние у меня было ужасное. Ко мне зашел Федя, увидев меня полуживую, сказал, что на работу могу неделю не выходить, что мне нужно отдыхать и что ему жаль, что он меня так напрягает. А мне все равно было на его извинения. Я взяла на руки Уголька, который за время нашей не столь длинной беседы чуть не сгрыз ему ногу. Брат ушел, оставив меня в опустошении, смешанном с грузом всеобъемлющей вины, упавшим на мои плечи за эти несколько дней. В моих руках Уголек уснул.

***

Я совсем не знала, что мне делать в нерабочее время. Кроме наркотиков и нее, жизни у меня не было. Не было ничего, что могло бы меня действительно заинтересовать, что я могла бы действительно полюбить без недоверия самой себе, что я вообще способна что-то чувствовать. А может, я просто не видела ничего такого.

Я шагала по улице, проходя возле Невы. Мне было, наверное, впервые за долгое время не тошно от самого факта проявления подлинных эмоций. Сейчас я была счастлива. До того момента, пока в голову не пришли их лица. Зеленая, Милана, Кристина. Кристину я помнила наиболее отчетливо, хотя и видела самой первой. Ее лицо я запомню на всю жизнь: бледная кожа, высокие скулы, тонкие губы, горбинка на носу и черные как смоль глаза, смотрящие из-под густых темных ресниц. Меня затрясло, я села на лавку, смотря, как заходит за тучу солнце.

Неделя прошла чертовски быстро, я почти ничего не успела сделать. Но это были, наверное, лучшие дни в моей жизни. Я отстригла каре светлых волос, избавившись от сантиметров тридцати густых прядей.

Глава 6

После этого работала я несколько недель. Нет, несколько месяцев, уж слишком вырос за это время Уголек. Никого в комнату ко мне не запускал, кусал в мясо того, кто ко мне прикасался.

В один из рабочих дней, ничем друг от друга не различаемых и не примечательных, я шла на работу. В клуб, в котором когда-то все и началось. Во-первых, там было больше всего людей, а проехавшись и просмотрев почти все бары и клубы, я в этом деле разбиралась достаточно, а во-вторых, у меня просто закончились клубы, где меня могли бы узнать, поэтому, рискнув, надо было ехать в тот, в котором не была дольше всех.

Клуб этот находился в центре города, весь цветастый и яркий, отличающийся от соседних многоэтажек, торговых центров и магазинов. В него все гурьбой катились. Я зашла в знакомое место. Уже с опытом за пару минут выследила девушку. Такую, чтобы им понравилась, такую, чтобы они ее не убивали. Хотя бы при мне. Накрученные локоны до лопаток, кукольные карие глазки, идеальная фигура и бордовое платье в обтяжку с мини-юбкой. Занять ее разговором было несложно, несложно было слышать ее разговор с родителями, пьяный бред. Несложно было вывести ее из клуба и накачать наркотиками. Но в глаза я ей не смотрела. Этого я давно не делаю. Я не хотела того, что потом начисто смешается с образом Кристины, Миланы или меня самой. Я закинулась мефедроном, и мы вышли к отелю. В нем я, кажется, тоже уже была. И номер такой уже был. А может, это всего лишь бред человека, сходящего с ума от своей работы.

На пороге стоял дряхлый старикан, и мне смутно припомнилось его лицо. Когда я вспомнила, кто это, пошатнулась, когда увидела за его спиной Кристину меня замутило. Лицо и шея были в гематомах. Она была в одном белом халате, и ее лицо, ее взгляд уже прежними не были, и я прекрасно знала, что уже никогда такими не станут.

— Зачем вам еще одна?

— А эту вымениваю. Плата будет. Но эту сам убивать не хочу, расправься сама, милочка, новую давай, — прохрипел старик и кинул в меня купюрами.

Я отдала ему девушку и, схватив Кристину за руку, повела прочь, плетя едва шевелящиеся ноги. Как только мы вышли из отеля, я успела лишь увидеть краем глаза яростный взгляд темных глаз перед тем, как по моей щеке прошелся удар. Потом еще один. Еще. Не сопротивляясь, я не выдержала и повалилась на землю. Прилетело еще пара ударов в живот. Я потянулась рукой вверх и достала до ее колена. Кристина отпихнула меня им.

Я харкнула кровью, перевернулась на спину, смотря на ночное небо. Достала из кармана пальто пачку сигарет. Одну прикусила, вторую протянула неподвижно стоявшей рядом Кристине, смотрящей куда-то вдаль. Я видела, что она дрожала и плакала. Сигарету она резким движением взяла. Я достала зажигалку, подожгла наши сигареты, и мы закурили. Не сделав и двух затяжек, Кристина затушила сигарету, а я так и продолжала молча лежать. Только когда она схватила меня за рукав, я поняла, что плачу. Быстро убрала с лица слезы, поднялась и повела ее к машине.

— Куда тебе? — спросила я, сев за руль.

Она долго молчала. Я смотрела на нее, не в силах отвести взгляда от человека, которого собственными руками сломала, обрубив хрупкие крылья, которые, возможно, уже никогда не распустятся. Кристина повернула на меня голову, взгляд ее стал нейтральным и безучастным, лицо расслабленным, несмотря на недавние слезы.

— Никуда мне теперь, гнида хуева, — ледяным голосом проговорила она.

Я помолчала, не удивившись ответу, затем, сообразив, ответила:

— Тогда поедешь ко мне, — сказала я и, не дождавшись ответа, нажала на газ.

Когда мы доехали, Кристина, резко открыв дверь, рванула, но я схватила ее за руку.

— Отпусти! — громко рявкнула она.

— Я отпущу, но только скажи, что тебе правда есть куда бежать.

— Не делай вид, что тебе не похуй. Надо было переживать, когда меня под деда уложила.

— Я понимаю, что то, что я сделала, простить нельзя. И если хочешь — беги, но если я могу помочь... — я набрала в грудь побольше воздуха, чуя, что наворачиваются слезы, — позволь сделать это.

— Ты себя слышишь? Как я могу верить тебе?

Я дрогнула, залезла в карман куртки и всунула Кристине нож, который по счастью забрала из машины.

Она схватила его, одернула руку, и мы прошли в сторону высотки.

Зайдя в квартиру, я увидела раскрасневшееся от алкоголя лицо брата. Бухой он был в хлам, так что попытки вразумить его после поползновений к Кристине не возымели действия. Зато я дала ему крепкий подзатыльник и прошла с ней в комнату. Нашла ей постельное белье, помогла разместиться на диване, попутно сгоняя с него обдолбанного Колю. При всем этом взгляд у Кристины был раздраженный и уставший. Когда я ушла к себе, она не смотрела на меня, с отвращением глядя на распластавшееся под ее кроватью тело Коли. Его стошнило на ковер возле дивана.

***

С того дня прошло две недели. За это время мы с Кристиной не подружились, но хорошо привыкли друг к другу, разговаривая за чашкой чая на кухне. Она рассказывала, что ходит подрабатывать в кофейне и, как только накопит на съем квартиры, съедет от нас. Когда я попыталась предложить денег, она посмотрела на меня так, что я тут же ушла к себе.

В один из вечеров на кухне мы сильно разговорились. Причина этому была та, что Кристина пришла пьяная. А я еще в клубе поняла, что пить она, мягко говоря, не умела. А грубо говоря, если у нее уж что-то происходило, бухала она до потери пульса, а домой приходила в полуживом состоянии.

Когда я спросила, что случилось, она будто протрезвела. Села за стол, неуклюже выпила воды прямо из-под крана. Сказала, что ее отец разбился. Она не знала, в каких обстоятельствах, не знала даже, где он, не знала, будут ли похороны и когда. В клубе я узнала, что Кристина не общалась с отцом, похоронив всю остальную семью, часть которой тот под наркотиками замочил собственными руками. Отсидел полжизни, вернулся дряхлым мерзким стариком, когда ей уже стукнуло 18.

Я молчала. Кристина криво улыбнулась мне, шатаясь, добрела до кровати и упала в нее. Но я видела, что она не вырубилась. Я налила себе вина.

— Я родителей совсем маленькой потеряла. В детдоме все детство провела. А потом брат меня нашел. И... на работу устроил.

— И как только ты согласилась на это? Быть таким уебищем... — неразборчиво пробормотала Кристина, но я уже уходила к себе.

Проснувшись, я обнаружила, что Кристины нигде не было. Встретив встревоженного Федю с неспокойно мерцавшими глазами, я насторожилась. Зародилось нехорошее предчувствие, которому я совсем не хотела верить. Я ожидающе покосилась на него, видя, что брат не может подобрать слов.

— Что? — хрипло спросила я.

— Крис мертва, — тихо пробормотал Федя.

Я замерла, не дыша. Всматривалась в лицо Феди и не видела ничего. Прошлась взглядом по дивану в гостиной. Дрожавшей до чертиков рукой ударила пустоту перед собой по лицу. Оказалось, что пустота была Федей. Я вышла из дома в пижаме, прихватив из заначки пакетик с белым порошком, понеслась на улицу. Зашлась наркотиками в подъезде, распластав порошок по коленке. Выбежала на улицу, закурив сигарету. Сразу поняла, что словила бэд-трип. Ужасный бэд-трип, так как хуже я, наверное, не ловила. Голова в первые секунды начала раскалываться, меня стошнило на чьи-то сапоги. Подняв взгляд, увидела их хозяина, плачущего ребенка. С больной головой, закурив сигарет пять подряд, вернулась домой, готовая продолжать разговор. Не то чтобы я смирилась, но новость уловила. Зайдя в квартиру, я с порога спросила:

— Где она?

— В морге... — рассеянно проговорил брат, выходя из гостиной.

— Где она... умерла? — рявкнула я, набирая в легкие воздух перед последним словом, но все же произнося его тише остальных, почти шепотом.

— Она с моста спрыгнула.

Ноги подкосило, и я с трудом сдерживалась, чтобы не упасть. Понимала, что это ложь, что Федя мне врет. Что не могла Кристина сделать это сама. Не сейчас. Я поняла это сразу, смотрела на брата с разъедающей яростью.

— Не смей мне пиздеть.

— Это официальная информация, Надя. Мне незачем тебе врать, — раздраженно проговорил брат.

Я ушла к себе в комнату, лазая в шкафу в поиске пакетиков.

Глава 7

После этого я, выходя лишь на работу, сидела в комнате неделями. Не пуская к себе никого, чтобы никто не понял главного. Того, что сидела я не без дела. Я искала информацию. Я расследовала это дело сама, не веря ни брату, ни полиции.

Это точно не мог быть суицид. Такие люди, как ее отец, для этого не повод. Кристина была сильной, она не могла. И я точно не могла довести ее до этого. Тогда ее столкнули, смывая Невой следы. Столкнули. Кто? Это не мог быть наемный или серийный убийца, Кристина бы справилась. Она сильная. Это был кто-то знакомый. Точно, знакомый. Семьи у нее не было. Знакомых, кроме меня и Феди с его шайкой, особо нет. Эту информацию я уж сама нашла. И остаемся только мы.

***

Я впервые за долгое время выходила из комнаты не вечером. Я с подобием улыбки подходила к Феде, зная, что уж он-то на нее поведется. Брат ответно приветливо улыбнулся, но глаза были уставшими и грустными. Я пыталась следить за лицом, чтобы улыбка не превратилась в оскал, но по медленно сползающей ухмылке брата я поняла, что у меня не получилось. Прикрыв ладонью нижнюю часть лица, я проговорила:

— Мне нужно... развеяться. Но я не хочу идти одна.

— Я схожу с тобой, — сорвавшись с места, кивнул Федя, — только дай собраться... куда пойдем?

Через полчаса мы с на быструю руку причесанным и одетым в черный спортивный костюм братом шли в сторону Невы.

— Надя, я... Я знаю, что ты чувствуешь. Знаю, каким человеком в твоей ситуации тебе могла быть Крис. Я хреновый брат, хреновый работодатель и хреновый человек. Я не уделяю тебе и твоему состоянию должного внимания, но прошу. Если тебе нужна помощь, просто скажи. Я на многое готов пойти ради тебя.

— Что я тебе такого сделала? — сдерживая накопившийся гнев, спросила я. — Чем заслужила?

— Ты моя сестра, — сказал он, будто это хоть что-то значило. Будто то, что он сделал, хоть как-то можно было бы простить.

— Тогда сделай кое-что для меня, — я потянулась в карман за предварительно положенными листочком с мелко отточенным карандашом. — Напиши мне номер своего наркодилера.

— Ты... Ты же из шкафа берешь... И откуда ты знаешь, что он у меня есть?

Отвечать я не стала. Дураку понятно, что валяющийся в судорогах брат не белыми пакетиками пользовался.

— Послушай, это опасный человек. Если ты ему не понравишься...

— Напиши. Напиши. Мне. Номер.

Я процедила это сквозь зубы, четко проговаривая каждое слово, смотря на брата с нарастающей яростью.

И он написал. Глядя в мои глаза, он написал. Я удовлетворенно сложила в карман аккуратно сложенную пополам бумажку и выдохнула. Перед глазами появился черный невысокий мостик, ограждающий Неву. Я облокотилась на него и закурила, оглядываясь по сторонам. Зная, что по этой улице никто не ходит, что на ней нет камер. Но я дрожала. Не от страха. Может, от ломки, может, от никотина, может, от того, к чему готовилась.

Я подошла к нему из-за спины. Сначала уронила не дотлевший окурок. Потом еще раз оглянулась, боже, как меня трясло. Я коснулась его спины, чувствуя пульс и тепло под олимпийкой. И толкнула его. Одного раза не хватило, и, схватив его за ноги, толкнула через мостик, снимая ботинки и оставляя их за изгородью черного моста.

Я убила все надежды на меня, убила все его бизнесы, убила его бледные волосы и светлые глаза. Убила огонь в глазах, убила эмоционального, но до боли хрупкого человека. Искренне сожалеющего человека. Разорвала хрупкие крылья, которые открылись с большим трудом, прошедшие через жуткую грязь. Брат не был святым, но был моим братом, и, уходя от моста, смотря на его переломанные кости с высоты десяти метров, я видела лишь раздавленное сердце. И видела свое отражение в этой воде. Маленькое и жалкое, ничего не стоящее, грязное и противное. Я бежала от него, боясь этой грязи и зная, что, придя домой, я раздавлю еще два таких сердца.

Глава 8

Зайдя домой, я прошла на кухню, не снимая до одури грязной ветровки. Открыла ящик, взялась за единственный у нас дома нож. Подошла к Коле из-за спины. Рассматриваю тонкую бледную шею, склоненную над белой дорожкой кокаина. Я подождала, пока он обдолбится этой дурью. Наверное, не нарочно, наверное, слишком больше нужного, потому что из соседней комнаты доносились шаги. Я мазнула по бледной шее острием ножа. Красная полоска беззвучно скатилась по ней. Он не кричал и вообще не шевелился, а когда повалился замертво, на лице была его всегдашняя улыбка торчка. За моей спиной послышались резко замершие шаги. Дмитрий убегал. Я схватила его за шиворот. Толстая шея разрезалась с трудом. Я держала ее слишком долго, даже тогда, когда она была уже совсем холодной и обе руки целиком были в крови.

Я убила двух грязных бабочек, которые пролетали там, где мне не нравилось. Убила, быстро переломав крылья. Разрубив по кусочкам, без эмоций на лице, и сбросив в унитаз. Смотря в зеркало и видя там лишь чудовище. Видя паука, который ловит бабочек, но бросает тушки. Который сам путается в собственной паутине. Который сам становится собственной жертвой.

В ушах звенело очень долго. После того как я с пустой головой и сердцем избавилась от тел, отполировала квартиру, которая уже никогда не станет чистой. Отмыла свои мерзкие, мохнатые паучьи лапки, готовые плести новые паутины, которыми на этот раз задушат сами себя. Я курила, стоя возле форточки, параллельно доставая из так и не снятой ветровки листочек с номером и приписанным именем, зачем-то полным. Луговской Владимир Борисович. Я усмехнулась, достала из другого кармана телефон и набрала номер. Ответил грубый мужской голос.

— Кто это?

— Сестра Федора Копылова, Надя. Хотела заказать... что у вас там есть.

— Да полный ассортимент, блять.

— ЛСД, — немного подумав, сообщила я. — Сколько стоит?

— Ой, вот же у Феди тупая мразь в семье. По голосу слышу, какая дура со мной общается. Наверное, и рыло страшное. Семь косарей с тебя, через час у тебя буду, поняла? Только попробуй мне не открыть, я тебе рожу разобью вместе с братом твоим. Долбанная, гнилая сука. Скотина. Наркоша. Как только свет таскает таких гнилых людей как ты.

Меня снова трясло. Телефон отключился, я снова положила его в карман и затушила сигарету. Ко мне ли были все эти слова? Но как же правдиво они меня описали.

Глава 9

Дверь открылась, и передо мной стоял тощий прыщавый блондин лет тридцати. Как же ему не подходил его голос.

— Че вылупилась, мразь?

Я кинула ему десять тысяч в лицо и закрыла дверь перед его носом. За дверью были еще куча ругательств, но я не слышала. Я видела лишь пакет в своих руках. Черный, пошарпанный. А внутри пакетик поменьше. Я достала его. Давно не пробовала ЛСД. Маленькая бумажка с нарисованным улыбающимся смайликом. Я отставила пакет.

Зашла в ванну, увидела в зеркале короткие белокурые волосы до плеч. Взяла бритву брата. Не знаю как, но через несколько минут я была с бледным «ежиком» на голове. И глазами. Серебристыми. Грязными. Без челки они были слишком яркие.

Я снова оделась, сунула маленький пакетик в карман и вышла на улицу. Вечерело. Перед своим суицидом я должна быть не в себе. Перед тем как повесить себя в собственных паутинах и упасть наземь вместе с мертвыми бабочками, я должна сделать то, ради чего вытерпела всю грязь от Владимира.

Вышла на улицу, нашла дом пообшарпаннее и зашла внутрь. В подъезде никого не было. Бам.

Глава 10

И потолки. Гребаные потолки!

Затрясло. Только не бэд-трип. Кровь, кашель, что-то скользкое. Бам. И лица одно за другим, как на карнавале в бешеном танце. Это смерть. Девушка умерла. Последние воспоминания. Останется только пыль. Такие, как это ЛСД. Такие, как она сама. Бам. «Мразь». Бам. «И хорошо, что на ноги не встанешь». Бам. Опять лица. Ерзает по полу. То ли стонет, то ли плачет. «Не мучайся». И полоски на запястьях. И взгляды. И кушетки. И медсестры. Опять лица.

— Тётя, вам плохо?

Дверь ударила по голове. Мальчик стоял в проеме, смотрел, как струйки крови текут по макушке. Крик.

Надя умирала медленно. Не так, как бабочки. Она умирала под крики, и свет покинул ее только в больнице. И последнее, что Надя видела, был белый больничный потолок. Вот и всё.

Эпилог

Бабочки. Это недостижимый идеал легкости и безмятежности. Идеал, но в то же время обыденность. Ведь бабочек очень много.

Бабочки. Как через многое они проходят, чтобы взлететь. Но они взлетят. Бабочки есть бабочки, иначе никак. Они отрастят свои белые крылья, которые потом станут жертвой прелести садизма. Чьего неважно. Кошки, паука, маленького ребенка. Но бабочки долго не живут. Бабочки хрупки. Бабочки – отражение усилий. Бабочки – отражение чужого садизма. А в убийстве бабочек ничего такого нет. Нет ничего в убийстве существа, столь никчемного своей природой, хоть и красивого. Хоть и являющегося для кого-то неизгладимой красотой. Красоту хочется забрать себе. Хочется собрать их в банку, хочется засушить крылья, но я лишь паук. А пауки это посредники. Они приносят их в жертву бледным нитям паутины. Своей, чужой.

Пауки. Они черны и ядовиты. Они страшны и мерзки. Они опасны. Они убьют все хрупкое.

Пауки. Они плетут паутины, делают это бесподобно, но вполне могут запутаться и сами. А я не была обычным пауком. Была пауком-кругопрядом и путалась в своей паутине, убивая в ней бабочек.