Главы 0 и 1. Враг у ворот/Воронежа больше нет
Проект «Воронеж-2040. Хроники забытого будущего»
Глава 0. Москва. Враг у ворот
«Мы из стекла - горе нам, если мы столкнемся,
и все кончено, если мы упадем...»
Фридрих Ницше.
Старик вышел из Лефортово, втянул ноздрями привычно-невыносимую вонь Яузы и короткими быстрыми шажками двинулся к Салтыкову мосту. За вдовьим домом послышался тихий смех. Смех в ночи, страшнее самого страха! Старик дрожащими пальцами поправил очки и засеменил быстрее. Прямо за спиной кто-то захихикал.
- Хохочущая смерть! - прошептал старик и побежал; быстрее, еще быстрее...
У моста он случайно пнул ногой череп, валявшийся на съежившемся от ливней и бурь асфальте, упал, испачкал в грязи свой последний пиджак, разбил очки, поднял голову и услышал нечеловеческий визг у вдовьего дома. Смех стих. Не в силах ничего разглядеть в ночном мареве, старик прислушался. Странный, незнакомый шум приближался. Ближе, ближе, ближе...
Старик протер глаза, вгляделся вдаль и ужаснулся: прямо по Шоссе Энтузиастов быстро двигалась бесформенная серая толпа огромных людей - ни начала, ни конца. Старик зажал рот рукой, стараясь не закричать, но было поздно.
Это были не люди! Гигантские голые чудовища, поросшие шерстью, забрызганные грязью и кровью, все в ранах и страшных шрамах, они шли уверенной поступью к центру белокаменной. Юми с губами цвета индиго! Юми...
Чудовища перешли мост, и через час тысячи босых ног уже приближались к Курскому вокзалу. У моста лежали разодранные черные брюки, вельветовый грязный пиджак и изношенные ботинки, а в лужице крови валялись растоптанные очки. Вокруг того, что совсем недавно называлось стариком, стояли трое юми, отставших от толпы. Они присели кружком, обнялись и завыли. Их вой на ходу подхватили сотни собратьев у вокзала.
Страшную песню ветер донес до Садового кольца, госпиталя Бурденко и бывшего офиса компании «Яндекс», до «Альтаира» и Соколиной горы, до Екатерининского дворца и торгового центра «Атриум». С пробитой крыши «Атриума» свесился юноша в военной форме, с ужасом разглядывающий проходящую прямо под ним толпу. Вдруг из земного проема, там, где раньше была станция метро Чкаловская, со страшным грохотом вылетел головной вагон электрички и взорвался в воздухе, осветив привокзальную площадь адским огнем.
Юноша оторопел: электричества нет! Нет! Так откуда взялся этот чертов поезд!?
Юми, не оглядываясь, продолжали свое мрачное движение в сторону Университета. Вспышка позволила юноше разглядеть чудовищ. От увиденного он потерял самообладание. Порыв ветра сорвал с юноши зеленую военную кепку и понес вниз. Кепка задела юми, от толпы отделились трое гигантов и могучими прыжками устремились ко входу в торговый центр. Юноша увидел их глаза, перекрестился и шагнул с крыши.
* * *
Проспект Вернадского был пуст. Тяжелые механические ворота, закрепленные посередине баррикады, были окружены массивным каменным забором. Несмотря на принятые меры предосторожности, генерала Василия Орлова терзало беспокойство. Он давно отдал приказ на отступление основным силам, при этом сам остался возле ворот в сопровождении двух автоматчиков и двух пулеметчиков, которые расположились по обе стороны баррикады. Генерал посмотрел в щель между воротами и стеной - все та же картина: разбитая дорога, вдоль нее - порушенные здания, а в самом конце проспекта - гигант Ил-96 без крыла и иллюминаторов, мусор и трупы.
«Убрать бы трупы», - подумал Орлов, но времени оставалось совсем мало.
Надежда - только на эвакуацию. Вдруг в ночном небе что-то вспыхнуло.
- Где-то у Курского, - прошептал генерал.
Некоторое время Василий Орлов молча смотрел на свет, оставленный мощной вспышкой в ночном небе. И слушал надвигающийся гул.
- Только эвакуация, мать ее!
* * *
В Центральном штабе, глубоко под землей, командующий Сопротивлением Иван Хорунжий отдал приказ на отправку «Тигра» и БТР на проспект Вернадского за Орловым. Два месяца вооруженные посты Сопротивления с успехом отражали набеги серых чудовищ, и только последние атаки юми закончились поражением сразу нескольких блокпостов. Столица стояла перед лицом жуткой, невиданной ранее угрозы.
Командующий Сопротивлением, генерал-майор разведки, молча смотрел на карту, висящую посреди большого мраморного зала. На карте России множество городов были помечены флажками. Флажки были разных цветов, и каждый цвет имел свое значение. Командующий отвел взгляд от карты и, бегло взглянув на потолочную лампу, поднес к лицу руку с зеленым флажком.
«Цвет жизни, - пронеслось в голове командующего, - где ж ты есть?»
Послышались торопливые шаги. Дверь с шумом распахнулась, в мраморный зал влетел капитан с красным лицом. Он тяжело дышал. Отдышавшись, выпалил:
- Товарищ командующий, разрешите обратиться?
- Разрешаю.
- Мы нашли лодку. Вернее, они нам ответили... Пока только координаты. Связь не очень, прерывается иногда, но говорить можно, - задыхался капитан.
- Молодцы! - похвалил Хорунжий. - Где она? И что с часами?
- Она в Воронеже. На часах 20.40.
* * *
В это время на проспекте Вернадского под ногами генерала Орлова начал дрожать асфальт, гул приближался. Один из пулеметчиков, обернувшись к командиру, истошно завопил:
- Их слишком много!
- Не ссать, сынок! Отступать нам некуда, позади Москва.
Пулеметчик дал очередь, через секунду застрочил второй пулемет. Орлов взглянул на бойцов, стоящих рядом: совсем молодые, неопытные еще. Они смотрели на генерала глазами, полными надежд.
- Уходи, генерал, мы их придержим!
Василий Орлов с грустью посмотрел на проспект. Гул становился все громче и отчетливее.
- Сами уходите!
- А как же вы?
- Бегом!!! - заорал на них генерал, и бойцы ринулись сломя голову к следующему блокпосту.
Вдруг что-то огромное, подпрыгнув на вершину укрепления, стащило пулеметчика на внешнюю сторону баррикады. Раздался крик, короткий и ужасный.
Второй стрелок начал поливать свинцом нападающих. Вскоре и он исчез. На несколько минут за воротами баррикады воцарилась тишина. Генерал Орлов подошел чуть ближе, прислушался.
- Бурм, брам, - послышались из-за ворот низкие гортанные звуки.
- Мор вход? - другой голос звучал чуть тише.
- Бурм, брам, - снова послышалось за воротами; десятки других голосов подхватили, потом сотни и тысячи глоток стали выкрикивать непонятное «Бумбра».
- Бумбра! Бумбра! Бумбра! Бумбра!
Вдруг к нарастающему гулу добавился какой-то новый звук, будто металл скрежетал по взрыхленному асфальту. Все ближе, ближе, ближе. Вскоре скрежет стал и вовсе невыносим.
Генерал нащупал в кармане холодную сталь пистолета Стечкина, размышляя о превратностях судьбы: никогда он не думал, что сможет оказаться в таком положении. Маяковский, мать его! За воротами баррикады стихло. Тишина длилась чуть больше минуты, и именно в эти мгновения генералу показалось, что все, что сейчас происходит, происходит не с ним. Он даже подумал, что чудовища, которые подобрались так близко, ушли. Иллюзия длилась недолго, ее прервал страшный вой из-за ворот, сопровождаемый все тем же металлическим скрежетом.
Сначала Орлов увидел над баррикадой серые лапы с острыми когтями, затем чудовища, не чувствуя боли, стали срывать колючую проволоку с ограждения. Генерал еще раз взглянул на пустой проспект. Улыбнулся. Чуть помедлив, он поднес пистолет к виску и нажал на курок.
Из прилегающего к проспекту переулка выехал боевой «Тигр», машина остановилась в пяти метрах от лежащего в крови Орлова. Затем развернулась и медленно поползла обратно к переулку. На повороте «Тигр» остановился, и сидящие в нем солдаты увидели, как ворота блокпоста снес громадный самолет с триколором на борту. Ил-96 прокатился еще с десяток метров и остановился, зацепившись хвостом за каменную стену. Чудовища, которые толкали лайнер в первых рядах, бросились в погоню за «Тигром», но машина скрылась в переулке, пальнув в монстров из выхлопной трубы.
* * *
Лодка, место, время - 20.40...
Генерал-майор Иван Хорунжий махнул краснолицему капитану рукой с зажатым между пальцами зеленым флажком, и они заспешили по подземному коридору в узел связи.
- Теперь мы ее точно найдем...
В узле связи, посередине которого висела такая же карта, что и в мраморном зале, находилось не меньше пятнадцати человек, двое из которых склонились над странным предметом. Это был куб черного цвета, сверху покрытый инеем. Казалось, что куб дышит каким-то странным ледяным дыханием, и от этого дыхания перехватывало дух. В середине куба находились большие металлические часы с белым циферблатом и двумя ручками регулировки по бокам.
- Ну что, как там связь? - обратился командующий к рядом стоящему офицеру.
- Оборвалась, товарищ генерал-майор, - ответил подполковник.
- Часы синхронизировали?
- Никак нет.
- С Орловым что?
- Не вернулись пока, но «Тигр» уже на проспекте.
- Понял... Лодку запрашивайте постоянно и освободите для них частоту. Как приедет Орлов - ко мне его. И еще: свяжитесь с Черновым, узнайте у них обстановку.
- Так точно, товарищ командующий! - ответили офицеры в один голос.
- Отлично! - Хорунжий подошел к большой карте. - Готовьте технику. Послезавтра выходим.
- Куда, товарищ генерал-майор?
Командующий Сопротивлением взглянул на карту, среди массы красных, желтых, коричневых и черных точек нащупал глазами центр Черноземья и с размаху воткнул туда первый зеленый флажок.
- На Воронеж!
Глава 1. Воронежа больше нет
С каждой полуразрушенной ступенью, с каждым покоренным этажом бывшей железнодорожной управы Лучник все больше ощущал усталость, падающую на него по мере приближения колокольного боя. Возможно, еще какой-то час, и картина, которую он так часто прокручивал в своем истерзанном воображении за последний месяц, станет реальностью. В 20.40 звонарь поднимется на башню, что стоит напротив управы, возьмется за язык колокола и... Стрела, пущенная из мощного арбалета, поймав поток ветра, пересечет проспект Революции и вонзится в черный балахон. Там, где сердце. И колокол не зазвучит. А человек, способный одним только взглядом лишить жизни сотни людей, - и тех, кто подвержен Давлению, и тех, что стойко переносят его, - падет от точного выстрела. И Давления больше не будет! Никогда.
Впрочем, Лучник не верил в это. Он усмехнулся, вспомнив одержимость Кочегара идеей остановить безумие, избавить шаткий мир от убийственных скачков, отвергнуть проклятие небес. И в этой одержимости он, Лучник, лучший стрелок округи, ставший живой легендой далеко за ее пределами (во всяком случае, Кочегар, гроза Левобережья, в этом не сомневался), должен был сыграть главную роль. Победить или умереть! А когда на кону жизнь, все прочее - пустяк. Для сотен, тысяч выживших, но только не для него.
Плевал он на эту чертову жизнь! С тех самых пор, как при родах к праотцам отправилась его жена. Плевал, когда прятал в Нововоронеже Антона, своего чудо-сына, когда, не раздумывая ни секунды, бросился на его поиски - через гиблые места, кишащие дикими тварями, мимо землянок людоедов, к центру Черноземья. Плевал, когда стоял на окраине Воронежа в заснеженной степи напротив Красных Октябрей - без коня, с одним только луком. Плевал, когда убивал подругу Кочегара. И даже когда умирал в его логове, тоже плевал.
Поэтому не испытывал Лучник ни страха, ни сомнений, поднимаясь на башню железнодорожной управы. Ведь что может быть страшнее ада вокруг - только ад в собственной голове. И в сердце, лишенном тепла.
- Я остановлю этот ад! - шепнул он и прислушался.
Откуда-то из тьмы управы раздался тихий смех. Будто ребенок хихикал в люльке, радуясь матери. Нет, показалось - лишь ранняя весенняя капель да неуверенный хруст стекла под сапогом. Ни щебета птиц, ни стона зверя, ни людского шепота. Все, как вчера, когда он крался с улицы Манежной к проспекту, к заветному перекрестку. Эти места у ЮВЖД, пропитанные страхом к чему-то нечеловечески дикому, давно осиротели - каждый старался держаться подальше от колокольного звона, хотя понимал, что без него ему конец. Звон давно уже стал спутником этого полумертвого мира, а у Лучника не было выбора.
Колокольный звон обрушивался на Воронеж внезапно, когда его никто не ждал, и с каждым новым ударом уносил жизни, которых в этом безумном, безумном, безумном мире и так осталось немного. Колокол всегда бил, предупреждая о надвигающемся Давлении. В последнее время этот звук раздавался все реже и реже, и Лучнику составило много труда предугадать его сегодня. Цель была проста: нет, не остановить Давление, это все сказки. Убить черного звонаря, попасть в подземный мир и найти сына. Если, конечно, Кочегар не солгал, сказав, что Антон у звонарей.
Снова послышался смех, но уже отчетливее. Жуткий, вымученный смех.
Лучник скинул рюкзак, присел на поваленный древний сейф и пристроил рядышком потертый черный Nikon, собранный доморощенными умельцами с рабочих кварталов Левобережья. Добрый верный друг, прошедший неоднократные испытания на унылых заводских площадках ВАСО, не раз пробивавший стальными стрелами обшивки мертвых самолетов с двухсот метров, но реально пока не пригодившийся в бою. Грозное оружие безумного настоящего, ждущее своего часа, - самопал-арбалет, сведенный из остатков автоматической винтовки М-16 и титанового скелета Parker Cyclone. Легкий и меткий. Лучник погладил затертый полинялый ремень от давно отслужившей свое фотокамеры. На ремне сохранилась надпись - Nikon. И никому даже в голову не пришло давать другое имя этому смертоносному малышу в день его рождения.
- Восьмой этаж, - прошептал Лучник, доставая из рюкзака жестянку с черным кофе. - Кажется, пора...
Он неторопливо отправил в рот пригоршню «коричневой чумы» (так порошок прозвали его недавние друзья Красные Октябри), по привычке поежился от горечи кофе и, наконец, огляделся. В небольшой оконный проем врывались вечерние солнечные лучи, заигрывая со стоящим у облупившейся стены портретом Ленина. Лучник улыбнулся: «Сколько ж вождей наштамповали!? Что в подвалах авиационного, что в мастерских Рудгормаша, что на Шинном заводе. Даже здесь остался!»
Да, хранили Ильичей везде. Каменных, бумажных, холщовых. Как и двадцать, и пятьдесят лет назад. Может, просто по народной привычке. Везде. Но это место было особенным. Сюда редко ступала нога человека, ибо считалось, что имя этому месту - Смерть.
Холст в дубовой раме неплохо сохранился, как и другие послания из прошлого. Лебедка разбитого лифта, непонятного назначения прибор со штампом «Made in Austria», метровые стрелки от громадных часов, набор почерневших гаечных ключей, урна для бумаг, железный серп и молот, два перевернутых кривых стола и стул о трех ножках, связка ржавых ключей на гвозде, даже сколотая хрустальная пепельница на бетонном полу. Лучник поднял ее, повертел в руках и понял, как же он хочет курить. За последний год он затягивался дважды, и было это незабываемо. Что это были за листья, он уже не помнил, но будоражащий аромат самокрутки он навсегда унес из странного заведения бандитского Левобережья с еще более странным названием - бар «Сто лет одиночества». Напротив Лучника сидел Кочегар с красным революционным бантом на черной кожанке и рассказывал увлекательные истории из прошлого, а потом брал трехструнную гитару и затягивал что-то из Хоя. Крепкие парни с Машмета неумело подпевали Кочегару. А над всем этим веселым безумием парил ароматный сизый дымок от выкуренных самокруток.
...Снова раздался смех. Лучник все время знал, что живоглоты где-то рядом, он чувствовал их мерзкое дыхание, он ждал их приближения на каждом этаже, он жаждал показать им свою силу, не применяя оружия.
- Ну, идите ко мне, уродцы!
Эти мерзкие существа, заражавшие людей странным вирусом, невольные любители полакомиться живой человеческой плотью, были для него не более чем игрушкой. Для остальных - хохочущей смертью. Их тихий зловещий смех шел откуда-то с седьмого этажа. Ближе, ближе, ближе...
Лучник сделал шаг к лестничной клетке: по отбитым ступеням прямо к нему медленно крался грязный подросток-оборванец, его губы были перепачканы желтой слизью, голова странно подергивалась из стороны в сторону, взгляд блуждал и никак не мог сконцентрироваться на Лучнике. За ним ползли два живоглота постарше. Они тошнотворно засмеялись при виде жертвы, из перекошенных ртов закапали слюни. Снизу за Лучником с любопытством и испугом наблюдала худющая высокая женщина - в ее руках была истерзанная кукла, которую она то и дело резко прижимала к своим голым отвисшим грудям.
Лучник шагнул навстречу живоглотам. Женщина истерично засмеялась, подросток попятился назад и, споткнувшись о ползущих, упал. Один из живоглотов зарычал, но, встретив взгляд Лучника, заткнулся и отвел глаза. Лучник бросил в него пепельницу.
- Кыш! - шепнул он и сплюнул.
Живоглоты, будто почувствовав его необъяснимую грозную силу, не раз спасавшую Лучнику жизнь, отступили. Он поднял голову - пора двигаться дальше. На ступенях он наклонился за маленьким, чудом уцелевшим осколком зеркальца, припрятал его в рюкзак и, наконец, ступил на открытую, залитую весенним солнцем площадку последнего, девятого этажа. В небо уходила металлическая винтовая лестница, последнее напоминание о знаменитом некогда шпиле ЮВЖД, образце сталинского стиля. Лифт давно уже никому не помогал преодолевать 70-метровый путь вверх - к великолепию воронежских панорам, да и от панорам-то мало чего осталось. Как и на прочих этажах, здесь все стороны света были открыты для обзора. Только там, ниже, всюду зияли пустые окна-глазницы, а здесь, над головой, было чистое циановое небо, под ногами - подтаивающий снег, и с четырех сторон над площадкой возвышались каменные «трезубцы», за которыми можно было удачно укрыться.
Пригнувшись, Лучник прокрался на самый угол площадки, сбросил рюкзак и выглянул из-за каменной глыбы. Соседняя башня с колокольней была пониже шпиля ЮВЖД - удачней места для стрельбы и представить было невозможно. Видимо, оставалось минут пятнадцать - вполне достаточно для того, чтобы занять позицию, натереть тетиву воском, затаить дыхание и спустить курок. Впрочем, можно было бы спеть еще какую-то песенку, к примеру, ту, что когда-то горланили с лучшим другом, да не где-нибудь, а в Коминтерновском банке, пьяные и счастливые:
А сегодня я воздушных шариков купил,
Полечу на них над расчудесной страной...
Спеть шепотом, чтобы самому едва расслышать. Но он не стал этого делать. Не потому, что не умел петь, а потому, что помнил слова Октябрей: «Будь осторожен. Звонари могут за триста метров услышать, как ты пукнул!»
Лучник потянулся к арбалету и вздрогнул. Краем глаза он ощутил какое-то движение - там, внизу, в бывшем сквере за поваленным императором Петром прятался человек. Лучник отработанным движением зарядил стрелу, направил арбалет вниз и прильнул к оптическому прицелу. Да, за Петром притаилась девушка. Военная форма 90-х, в руке нож, светлые волосы под защитного цвета банданой. Девушка не видела Лучника, глядя на колокольню. Не видела она и крадущихся к ней живоглотов.
20.38. Лучник пригляделся и в ужасе заметил, что девушка находится на расстоянии прыжка живоглота, который подкрался к ней сзади. Секундная оторопь закончилась резким ударом боли в затылке, потом еще и еще. Лучник заставил себя успокоиться. Он снова прицелился в девушку - их взгляды пересеклись. Она смотрела на него! Да, сквозь линзу оптического прицела она сверлила его своим взглядом... Нет, не с ненавистью и страхом - с превосходством охотника, почуявшего жертву, будто говорящего: «Ну, попробуй, попади в меня!» Лучник, не раздумывая, выстрелил. Девушка увидела, как в пяти метрах от нее в грязный снег упал живоглот с дыркой в черепе, а чуть поодаль к стволу дерева стрела пригвоздила другого.
20.39. Миг, и Лучник ощутил на себе взгляд, холодящий кровь. Взгляд мучительный и бесконечно страшный, проникающий в самые потаенные закоулки сознания и выворачивающий мозг наизнанку. Лучник обреченно перевел арбалет в сторону башни, не в силах натянуть вторую стрелу, увидел стоящего на колокольне человека в черном, которого должен был уничтожить, и, прежде чем впасть в забытье, прошептал: «Прости меня, Антон, и прощай!»
20.40. С первым ударом колокола Лучник упал на сырой бетон. Жестянка опрокинулась и с глухим звоном покатилась к стене, оставляя за собой коричневую дорожку на белом снегу. Но этого Лучник уже не видел.
* * *
- Забудь, такого больше не будет. Никогда...
- Алина, не верю своим ушам! Посмотри вокруг - еще лет пять и наши силы утроятся. Динамо пойдет за нами, мы приручим Октябрей, сотрем с холма Семилуки и покончим с рабством. Мы больше не будем слышать сводящий с ума ночной смех, мы...
- Замолчи, он, кажется, приходит в себя.
- Слушайте, не убьем сейчас - пожалеем завтра! А он нас не пощадит... Да что на тебя нашло, в конце концов? Жизнь он ей спас!!! Да ты сама порвала бы этих живоглотов в два счета. Влюбилась, дура?
- Алин, Рыжь права. Впрочем, пусть себе живет, но арбалет... Его надо забрать. Ты когда-нибудь такой видела?
- Нет, Сова, я не видела таких арбалетов. Но я клянусь - убью, если тронете лучника... Ладно, черт с вами, я согласна на жребий.
Мужчина заворочался. Тщетно попытался оторвать голову от какого-то мешка, прислушался:
- Алина, у тебя всегда выпадает «решка». Я требую переброса!
- Выпало, и все тут. Тяните дрезину.
Костер мягким всполохом озарил холм, на котором сидели три девушки. Огонь не давал замерзнуть, но треск горящих веток мешал расслышать все, о чем они говорят. Мужчина попытался совладать с безумной головной болью, но не тут-то было: боль лишь усиливалась по мере отступления сна. Да и сон ли это был? Он слышал голоса, но не мог разобрать ни слова. Даже просыпающийся, разум отказывался служить ему, и Лучник отчетливо чувствовал беспокойство.
Его приподняли и подтащили ближе к костру. Двойной удар - скачок АДа (так иногда называли Давление - и артериальное, и атмосферное) и взгляд звонаря - все это непременно убило бы обычного человека, и девушки понимали, даже ершистая Рыжь, что перед ними тот, кто за два коротких дня умудрился стать легендой. Живой легендой нового мира!
Когда вечерний колокол стих, девушки, придя в себя, поднялись на девятый этаж башни железнодорожной управы, по пути убив нескольких живоглотов, обнаружили там человека с рюкзаком и арбалетом, спасшего Алину метким выстрелом, дотащили его без приключений до дрезины, спрятанной в районе вокзала, и довезли до парка Динамо. Там они узнали от дозорных пауков, что накануне кто-то перелетел на воздушном шаре через водохранилище, и этот кто-то - возможно, их добыча. Человек, которого пощадил звонарь. Валькирии, так их еще лет десять назад прозвали Красные Октябри, ровным счетом ничего не понимали, но старшая «тройки» - Алина, догадывалась, что Лучнику нужно дать шанс. И оставить его в живых. К тому же, он ей понравился...
- Тебе повезло, умрешь не сегодня.
- Не трогай, Рыжь! Дай ему немного кофе.
- Ладно. Пасть открой.
Холодные сильные руки разжали ему челюсти и всыпали в рот горький порошок. Мужчина закашлялся. Сплюнул.
- Глотай, легче станет.
До него дошло, что он начал разбирать слова, понимать их смысл. Где-то вдали слышался странный гул. Мужчина попытался сам произнести что-то, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Попробовал сфокусировать взгляд на одной из незнакомок, но с этим было сложнее - троица то сливалась в одно невнятное целое, то вновь расслаивалась, превращаясь в аморфное нечто. Троица прошептала:
- Тебе лучше?
- Да, - выдавил из себя Лучник.
- Как тебя зовут?
- Герман, - тихо ответил мужчина и сам удивился своему ответу.
«Почему Герман? Разве это мое имя? Разве так меня звали раньше?»
Лучник задрожал. Нет, не от ночного весеннего холода, - от осознания того, что он ничего не помнит. «Какие еще братья? Кто я и откуда? Кто эти чертовы бабы? Почему ночь? Костер? Боль в затылке? Горечь во рту?»
- Какой на хер Герман?! - завыл он.
Одна из девушек ударила его по щеке.
- Хватит выть. Выжил - не ной. Мы оставим тебе твой рюкзак. И лук твой оставим. С рассветом тебя заберут добрые люди, подлечат и отпустят на все четыре стороны. Даже спрашивать не будут, кто ты и откуда. А пока - просто заткнись.
- Рыжь, - обратилась к ней та, что стояла слева, - нам пора. Дай мне пару минут, я хочу спросить у него кое-что.
- Он твой, - засмеялась Рыжь, - оседлай его как следует! Ждем на дрезине...
К Лучнику приблизилась одна из девушек:
- Меня зовут Алина, - она внимательно заглянула в его глаза. - Ты кажешься мне знакомым. Мы где-то встречались? Может, в прошлой жизни? Или во снах?
- Я не помню, - прохрипел Лучник, - ничего не помню. Совсем ничего.
- Это пройдет.
Алина отвернулась, ее подруги выставляли на рельсы дрезину.
- И не помнишь, как хотел выстрелить в звонаря? Ты помнишь звонаря?
Лучник повертел головой.
- Ты хотел убить его, Герман.
- Не помню.
- Ладно, давай, Герман, мы еще обязательно увидимся. Я уверена в этом. Она взяла его за руку, и он почувствовал ее тепло. На секунду он поверил, что они действительно знакомы, но ничего не смог вспомнить. Тепло было родным и таким знакомым, но ощущения быстро ускользали от Лучника. И вскоре совсем исчезли. Начинало светать. Алина поднялась и откинула прядь светлых волос, обнажив на шее странный рисунок - мертвая голова, возлежащая на знаке бесконечности. Перехватив удивленный взгляд Лучника, Алина пояснила:
- Это татуировка, нам обязательно носить ее. Перевернутая восьмерка и череп, знак Восьмой Марты...
- Что? - переспросил Лучник.
- Извини, ты же ничего не помнишь. Но придет время, память вернется. Кстати, я хочу оставить тебе кое-что. Во-первых, твой арбалет под рюкзаком, из рюкзака мы ничего не брали. Во-вторых, это тебе.
Алина отцепила значок ГТО от своей груди и засунула в боковой карман его куртки, поднялась.
- Это талисман. Еще пригодится. Ну ладно, до встречи! Меня ждут...
Лучник непонимающе кивнул, потер руки, будто стараясь удержать подольше ее тепло, и спросил: «Когда?» Но Алина его уже не слышала.
Три девушки в военной форме со среднего размера ножнами на мощных ремнях ловко вскарабкались по щебню на железнодорожную насыпь к механической дрезине. Шестерни заскрипели, дрезина тронулась. Лучник некоторое время безучастно наблюдал за удаляющимися от него девушками, и когда те совсем исчезли из вида, он помахал вслед рукой.
«Будем знакомы, Герман», - про себя произнес он и осмотрелся.
Уже совсем рассвело. Он сидел на чугунной крышке от люка, которого не наблюдалось поблизости. Рядом валялся рюкзак цвета хаки, из-под него торчал какой-то черный предмет. Герман потянулся к нему, ухватился за ремешок и дернул. На ремне была надпись Nikon. Из-под рюкзака появился сначала приклад, потом оптический прицел, а затем нечто, напоминавшее лук.
- Вот это дура! - удивился Герман и попытался подняться.
Это оказалось гораздо легче, чем он себе представлял. Боль в голове почти улеглась, он выпрямился, увидел метрах в двухстах от себя какое-то полуразвалившееся каменное здание с надписью «АМО», старую разбитую дорогу, местами запорошенную снегом и одним концом утопающую в тоннеле, и поваленные на ней телеграфные столбы. За зданием зеленели сосны, а над ними грозно зависло покосившееся Чертово колесо.
В той стороне, куда уехали незнакомки, возвышались голые разномастные деревья, из-за которых торчали какие-то старые здания. Их было немного, в отличие от противоположной стороны, где безлюдные дома с оторванными крышами и сметенными верхними этажами напоминали постъядерный пейзаж из «Сталкера».
- Сталкер? - Герман безуспешно попытался вспомнить, что это или кто.
Вдали виднелись какие-то башни, перекошенные антенны, покосившиеся столбы. А как насмешка над тлеющей жизнью - между мертвым городом и Германом - кирпичный низенький забор, соединенный металлической аркой без ворот и вывеской «Добро пожаловать!» Вдоль забора - кучки кирпичных осколков и битого стекла. А рядом - поваленный проржавевший микроавтобус, на капоте которого кто-то выцарапал: «Висельники - лохи».
- Вот черт! Вокруг меня хаос, а я спокоен, как танк! Идти-то куда?
Герман понял, что вспоминать и понимать что-то бесполезно, если даже слово «танк» для него загадка. «Само придет» - решил он и, пошатываясь, стал подниматься на насыпь. Вдруг сбоку, в кирпичах, что-то хрустнуло. Герман застыл вполоборота, мысленно рассчитывая расстояние до забора и автобуса. Метров 25-30. Он не знал, что делать, но руки опередили разум: он резко выхватил арбалет, молниеносно справился с тетивой и стрелой и, рывком повернувшись на звук, спустил курок. Даже не целясь! За горсткой кирпичей что-то жалобно пискнуло. Герман приблизился к забору и увидел, как в предсмертных конвульсиях бьется громадная крыса, пришпиленная стрелой к старому кожаному ботинку.
- Одуреть! - удивился Лучник, разглядывая чертову тварь. Он не знал, чему больше удивляться - то ли столь меткому выстрелу и быстрой реакции, то ли неимоверным размерам убитого грызуна. - Неужто радиация?
Впрочем, едва ли. Незнакомки, да и сам Герман, вроде как признаков мутации не имели. Он вспомнил про жестянку с кофе, книгу, подаренную ему Кочегаром. Кто такой Кочегар? Неужели возвращается память? Герман попытался вспомнить что-то еще, но тщетно - мысли путались между девушками, дрезиной и теплом рук Алины. Герман без лишних эмоций стряхнул со стрелы крысу, придавил ее большим камнем и двинулся обратно к потухшему костру.
Уже с рюкзаком он, наконец, взобрался на насыпь и обомлел. Там, за железной дорогой и порушенными постройками, открывался удивительный и одновременно чудовищный вид. Как ребенок, только открывающий мир, Герман выронил из рук арбалет и рюкзак, попятился назад и чуть было не споткнулся о камень. Перед ним бешено несла небольшие льдины широкая река, имени которой он не знал. Образуя пенистые волны у берега, река издавала дикие звуки и напоминала живое раненое существо. Над рекой слева и справа возвышались разорванные пополам мосты, а на другом берегу, казалось, поселилась сама смерть. Там, среди корявых деревьев, громоздились высотки. И все бы ничего, да вот только все они были мертвы, будто после бомбежки. Разрушенные здания свидетельствовали о том, что случилось нечто невообразимое, неподвластное уму и сердцу, а взошедшее над всем этим кошмаром солнце скорее подчеркивало всю нелепость пейзажа, чем радовало глаз. Герман прищурился - действительно, где-то вдали на том берегу стоял черный столб дыма, такой же неподвижный и безжизненный, как и забытые богом многоэтажки.
- Вау, - выдохнул Герман и опустился на рельсы. - Я в аду?
В той стороне, куда уехали незнакомки, виднелась табличка с надписью «Станция Березовая ща». Герман взял рюкзак, высыпал содержимое прямо на щебенку и, присев, осмотрел пожитки: жестянка (гремит еще!), зеркальце, засохший ломоть хлеба, консервная банка «Завтрак туриста» и... книга. Потрепанный томик какого-то Мандельштама. Герман открыл книгу на странице, заложенной сухим кленовым листом и, прежде чем погрузиться в сон, прочел:
«Дорогой Корней Иванович!
Я обращаюсь к вам с весьма серьезной для меня просьбой: не могли бы прислать мне сколько-нибудь денег. Я больше ничего не могу сделать, кроме как обратиться за помощью к людям, которые не хотят, чтобы я физически погиб.
То, что со мной делается, - дольше продолжаться не может. Ни у меня, ни у жены моей нет больше сил длить этот ужас. Больше того: созрело твердое решение все это любыми средствами прекратить. Это - не является «временным проживанием в Воронеже». Я - тень. Меня нет. У меня есть только одно право -умереть. Ничего больше нет. Ни страны, ни людей. И когда я выхожу на улицу погулять в парк за Фридриха Энгельса и наблюдаю кормящих голубей старушек, когда я пытаюсь написать хоть две строчки стихов о них, у меня ровно ничего не выходит. Кроме слов: «Воронежа больше нет»...
...И Герман уснул.