Пролог

     - Держи ее крепче!

     - Давай, поставь ее на место!

     - Да не дайте вы ей вырваться!

     Вокруг четырех девочек собралась целая толпа детей. Гул стоял не только от возгласов раззадоренных потасовкой ребят, но и от дождя, лившего в тот день как из ведра. Кто-то активно раздавал советы, как бы наказать провинившуюся девчонку, кто-то просто выкрикивал что-то невнятное, лишь бы хотя бы косвенно поучаствовать в сложившемся конфликте, а кто-то и вовсе не был заинтересован в происходящем, но стоял в толпе, дабы лишний раз не выделяться. И действительно, в детском доме лучше не показывать себя белой вороной, иначе человек, рискнувший пойти против коллектива, легко мог бы оказаться на месте этой бедной девочки, руки которой были крепко сжаты за ее спиной.

     Две крупные особы старались удержать на месте вертящийся во все стороны ураган. Та извивалась, точно змея, пыталась вырваться из захвата уже изрядно раздраженных девочек, но все быто тщетно. Самая старшая обидчица уже стояла перед ней, а в руках ее поблескивали канцелярские ножницы.

     - Ну что, Ковалёва, доигралась? - спросила она с противной ухмылкой. - Понравилось тебе вещи наши воровать? - толпа загудела еще сильнее, точно дети лишь только что вспомнили о том, из-за чего они все собрались в такую погоду на улице.

     - Ну, прости! – почти в истерике кричала Катя. Она испуганно метала взгляд то на Кристину, стоящую перед ней, то на девчонок, которые всё с тем же энтузиазмом сдерживали её порывы выбраться и избежать кармы за содеянный проступок. – Хочешь, я свои отдам? Я буду отдавать вам карманные, только, пожалуйста, отпустите!

     - Закрой рот, Катя! - крикнула Самонина, обращая взгляд Ковалёвой обратно на себя. - Дело не в вещах. Ты украла, а за воровство должна быть наказание, - толпа одобрительно загудела. Девочка же начала угрожающе медленно приближаться к Кате. - Мне никогда не нравились эти твои кудри. Вечно растрепаны и торчат в разные стороны. Не хотела бы сменить прическу?

     Ножницы взмыли в воздух, в одно мгновение лишая беднягу пряди на самой макушке. Отчаянный крик девочки можно было бы услышать, наверное, за километры, но даже если бы кто-то обратил на жестокие издевательства внимание, кто поможет никому не нужной сиротке? Все здесь давно уже усвоили урок: если ты сам не способен себе помочь, то никто и никогда не решит твои проблемы вместо тебя.

     Среди всей собравшейся оравы детей и подростков стояла Аня. На её глазах наворачивались горькие слёзы жалости. Ей было так больно смотреть на издевательства, так больно слышать крики Кати и смех толпы вокруг неё. Она не знала всей истории, но её нежная натура не позволяла ей даже представить ситуацию, в которой можно было бы так жестоко измываться над человеком. Над одиннадцатилетним ребенком. Над хрупкой девочкой. Аня дрожала всем телом: не то от страха, не то от холода.

     - Слушайте сюда! – Кристина подняла руку, в которой всё ещё сжимала злосчастные ножницы, дабы обратить на себя внимание верной публики. – Я объявляю Ковалёвой Кате бойкот! Она повела себя как крыса. А в наших кругах крыс не любят!

     Толпа, до этого внимательно вкушавшая каждое слово, сказанное Кристиной, вновь оживилась и одобрительно зашумела. Ковалёва уже не пыталась вырваться: какой смысл? На её голове остались лишь пара жиденьких прядей её красивых, шелковистых кудрявых волос. Остальное лежало на мокром асфальте. Русые локоны, лежавшие теперь так уныло перед Катей, выглядели до невозможного печально. Даже, пожалуй, жалко. Да и сама Катя выглядела не лучше: она едва могла держать себя на ногах, она больше не кричала и не просила Кристину о пощаде. Она просто обмякла в руках старших обидчиц, которые старались нормально поставить её на ноги, чтобы не держать в своих руках лишний груз. Но это было бесполезно. Из глаз Ковалёвой просто лились слёзы, смешанные с каплями дождя, а сама она едва улавливала суть сказанных Самониной слов.

БОЙКОТ

     Ещё как минимум месяц на разговоры с другими детьми можно было не рассчитывать. И Ане так хотелось на это повлиять. Так хотелось! Но она, семилетняя девочка, совсем недавно прибывшая в это жуткое место, просто не могла этого сделать. Идти против уже сформированного коллектива и его устоев было не то, что страшно, это было сродни самоубийству. Стало очевидно – дети здесь крайне жестоки.

     На трясущихся ногах Аня побрела ко входу в здание. Её окутывала паника от осознания того, что она находится в большой толпе, где ни одно лицо ей достаточно хорошо не знакомо. Она ощущала себя изгоем, не понимала, как вообще можно стать частью коллектива, где избиения, издевательства и публичные унижения считаются абсолютной нормой и даже предметом развлечения. Она, быстро передвигая ногами, пыталась разглядеть хоть в ком-то сочувствие к Ковалёвой. Она вертела головой, отчаянно пыталась ухватиться хоть за кого-то взглядом, разглядеть хоть крупицу жалости... Но тщетно. Среди безразличия и ехидных смешков она не увидела ничего человеческого. И вот, в момент, когда надежда совсем угасала в глазах девочки, до её слуха долетел крик из глубины толпы.

     - Белова! – голос был не знаком Ане, однако она чувствовала, что окликающая её девочка не настроена враждебно. – Белова! – крик становился громче, ближе, и немного раздражённее. - Аня!

     Аня, до этого вертевшая головой во все стороны в попытках найти источник звука, почувствовала, что её плеча, не защищенного никакой тканью, кроме тоненькой бретельки майки, касается чья-то холодная и мокрая рука.

***

     Девушка вздрогнула. Неожиданное прикосновение слегка напугало её. Обернувшись, Аня увидела девушку в лёгком платье, украшенном россыпью мелких цветочков. Она мило улыбнулась и, быстро пробежавшись взглядом по девушке, снисходительно склонила голову:

     - Впервые поступаешь?

     На пару секунд Аня впала в ступор. На небольшой площади возле театрального института стояло не слишком много людей, однако она не рассчитывала так быстро заводить знакомства. Летний ветер слегка колыхал ветви густо посаженных деревьев, отчего создавался характерный шум. Дабы точно быть услышанной, Белова прокашлялась.

     - Да, впервые. А ты? – она не могла не обратить внимания на то, с какой настойчивостью собеседница сверлила взглядом её джинсы. – Что-то не так?..

     - Просто... - девушка потупилась, пытаясь выбирать более деликатные слова. – Просто нужно было приходить в юбке. Ну или в платье. Я поступаю уже второй раз, в прошлом году за это выгоняли даже. Они там на фигуру смотрят. Ноги там и всё прочее. Некоторые правда перебарщивали с открытостью в одежде. За это тоже по головке тут не гладят. В общем, если собираешься пройти хотя бы первый тур, лучше найди способ переодеться.

     Аня впала в ступор ещё больше. Чудно. То есть теперь надо ещё и раздобыть где-то юбку.

     - И что ты предлагаешь? – Белова глядела на девушку перед ней слегка виновато, будто это она была членом приёмной комиссии.

     - Ну, - та вновь пустила в ход свой оценивающий взгляд, только на этот раз изучала уже улицу, - тут недалеко секонд-хенд один есть. Времени пока достаточно. Можешь успеть прикупить что-нибудь недорогое.

     Аня облегчённо выдохнула. Деньги-то у неё были, но вот лишняя суета перед поступлением могла не очень хорошо отразиться на результате. Тепло поблагодарив новую знакомую, она быстрым шагом двинулась в направлении, которое ей указывал навигатор, дабы не тратить слишком много времени и нервов на этот форс-мажор.

     В такой суматохе всегда трудно зацикливаться на чём-то одном. Пока девушка стремительно двигалась к так называемой барахолке, она старалась также проговаривать в своей голове тексты самых разных отрывков, которые она готовила к поступлению.

     «По-вашему жить — это значит только не быть мертвым! Хлеб и вода — это мне не страшно. Я могу питаться одним хлебом; когда я просила большего? И разве плохо пить воду, если она чиста? В хлебе нет для меня скорби и в воде нет горести. Но запрятать меня в каменный мешок, чтобы я не видела солнца, полей, цветов; сковать мне ноги, чтоб никогда уже не пришлось мне проскакать по дороге верхом вместе с солдатами или взбежать на холм; заставить меня в темном углу дышать плесенью и гнилью; отнять у меня все, что помогало мне сохранить в сердце любовь к Богу, когда из-за вашей злобы и глупости я готова была его возненавидеть, - да это хуже, чем та печь в Библии, которую семь раз раскаляли огнем!»*

     И, Боже, как же этот отрывок напоминал ей её жизнь. Кажется, лет до 15 она только и старалась, что выжить в четырёх стенах родного детского дома. Кажется, никаких изысков она никогда и не видела, но всегда душой она принадлежала высокому искусству. Долгие годы нахождения в этом месте были для неё настоящей пыткой. Спасали её лишь книги. Только благодаря ним она могла отвлечься и не видеть всех ужасов детского дома. Возможно, что-то и вовсе проходило мимо неё. Но это совсем не то, о чём стоило бы жалеть. В те годы мало чего хорошего происходило. То старшие задирали, то карманные деньги отберут, то ещё что-нибудь. В общем, плохого обычно было больше, чем хорошего. Кажется, только книги и спасали тогда, это уж точно.

     Да, книги... Но как она этим увлеклась?.. Кажется, она упустила какую-то важную деталь своего освоения в детском доме... Что ей в действительности помогало так долго избегать существенных проблем?

Или кто?..

1*  Б. Шоу. "Святая Иоанна". Монолог Жанны д'Арк.