Глава 1. Я появляюсь на свет

Воспоминания о моем детстве призрачными вспышками озаряют мое сознание, бередя, казалось, давно зажившие шрамы каждый раз, когда я решаюсь, наконец, поведать свою историю. Они зудят под кожей, воспламеняя незатухающий в моей душе гнев, ставший за годы, проведенные на Континенте, частью моей личности. Говорят, ярость отравляет душу. Но разве может она травить кого-то сильнее презрения, насилия и систематического унижения?

Я давно смирилась с тем, что никогда не смогу отречься от прошлого. Ведь даже забвение не избавит мой разум от тех основополагающих кирпичиков, служащих опорой меня как личности. Каждое моё движение, взгляд, каждое принятое мной решение это следствие заложенных в моей голове привычек, страхов, идей и желаний. Даже предпочтения в еде закладывались средой и обществом, которое «воспитывало» во мне человека, которого вы узнаете на страницах этой повести.

История моего происхождения на редкость запутанна и является ключом к постыдной, как ее называл мой Отец, тайне моего проклятия. Именно поэтому я оставлю события, предшествовавшие моему рождению, напоследок. Так, дорогой читатель, ты сможешь вдоволь насладиться этой занимательной историей.

День моего рождения совпал с началом празднования дня двенадцати великих отцов, благословлявших всех жен и наложниц нашего Пристанища на рождение сыновей. Седовласый стройный старик — тот самый, которого в учебниках истории называли одним из отцов Истинной Церкви, — на поверку оказался обрюзгшим восьмидесятилетним засранцем, однажды засунувшим свои полусгнившие пальцы под юбку моей десятилетней сводной сестры Нинель. Месяц спустя Отец жестоко наказал ее, на три года сослав в Девичий замок, служивший, как называют его на Континенте монастырским концлагерем в горной долине близ Восточного залива. Согласно некоторым сведениям, он умер, задохнувшись от собственной рвоты, однако эта деталь так часто передавалась из уст в уста, что вполне могла оказаться выдумкой сменившего его на посту брата, который, по словам тех же сплетников, его ненавидел.

Бушевавшая над Холодным морем буря, как поговаривал мой Отец, стала предвестником его погибели, когда его пятая жена Марианна произвела на свет его четырнадцатую и последнюю дочь. Носившая редкое имя, она выделялась среди прочих жен и наложниц своим непримиримым характером. По легенде Отца ее и еще нескольких девушек вызволили с островка Ладьос — одного из Островов Жизни, которых не постигла участь Великой гибели человечества.

Рождение мое ознаменовало конец надежд моего Отца на рождение здорового наследника. Четырнадцатая дочь стала для него «проклятием, которым наш Небесный Отец покарал его за грехи», и, несмотря на то, что грехи его, по его же собственному разумению, принадлежали ему одному, расплачиваться за них пришлось моей матери и моим несчастным старшим сестрам, которые своим бесчестием лишили Отца его законного наследника.

— Ты проклятая потаскуха! — заклинал Отец стонущую от боли мать, когда моя мачеха зашивала ее разорванную от родов плоть.

(Именно мачеха позже поведала мне эту историю)

С жаром сбросив со стола окровавленные простыни, он возвел глаза к потолку и зарычал с такой яростью, что мое завернутое в пеленку тельце содрогнулось в рыданиях.

— Тебя нужно было оставить на том острове и сжечь как последнюю шлюху! Проклятая ведьма!

Его гневный взгляд остановился на мне, и он почти оскалил зубы. Развернувшись, Отец, бросился было прочь, но голос принимавшей роды мачехи заставил его остановиться.

— Но как, мой муж... — всем женщинам и детям было запрещено называть Отца по имени, — ... как вы ее назовете?

Его бордовое от гнева лицо исказилось гримасой ненависти, когда он снова посмотрел на меня.

— Сыиндая, — выплюнул он мое имя, — И больше никогда при мне не говорите о ней вслух!

Впрочем у Отца все же имелся сын. Третья по старшинству жена произвела его на свет всего за пару месяцев до моего рождения. Пятнадцатилетняя Иванка умерла прежде, чем изуродованного Бориана вытащили из ее утробы. Будучи калекой мальчик едва мог передвигаться без трости из-за проблем с позвоночником, а деформация костей черепа сильно уродовала его скупую на разнообразие речь. Брата я знала всего шесть лет, прежде чем отец забрал его на воспитание в мужскую половину дома. Общаться с мальчиками, пусть и совсем юными в нашем доме строго запрещалось, а оставаться без присмотра в одной комнате значило получить как минимум жестокий выговор.

Смуглый и совсем не похожий на отца он унаследовал от мачехи мягкие черты лица и ее светлые кучерявые волосы. Я знала, что он любил музыку и почти никогда не расставался с дворовой кошкой, которую ласково кликал Лулу.

Почти все время Бориан проводил с двумя другими женами, которые день и ночь оберегали его как зеницу ока. Моей матери было дозволено лишь однажды приготовить ему завтрак и то лишь потому, что никого из мужчин в доме не было.

Мои детские воспоминания о нем наполнены какой-то незримой теплотой. Почему-то будучи ребенком я ощущала с ним какую-то душевную связь. Он был любим и обожаем отцом, но никогда не был близок ни с кем, кто о нем заботился. Я была самой ненавистной дочерью, которую вся семья называла своим проклятием. Украдкой за столом я обращала свой взор на него, искоса наблюдая, как он дерганными движениями пытается соскрести с тарелки очередной кусок говядины. Когда же, заметив мой взгляд, он глядел на меня в ответ, мне чудилось, будто на мгновение в его меланхоличном взгляде я вижу проблеск радости, словно мы две души, соединенные вечностью.

Однако чем старше мы становились, тем более отчетливо я видела, как ширится между нами пропасть. Все чаще он проводил время с Отцом, и все реже его можно было увидеть в женской половине дома. Тень вины легла на его мягкие черты лица, и проблеск радости затерялся где-то в глубинах его изумрудных глаз.

Стремительно расширяющаяся пропасть отдаляла нас все дальше и дальше, пока, наконец, не пересекла горизонт, и тонкая нить, казавшаяся прежде бесконечной, не оборвалась навсегда.

В тот день я и матушка мыли двор. Холодная осень, наступившая на закате августа, породила адский шторм, бивший по каменным стенам дома, прозванного в наших краях Крепостью. Мы жили на севере острова (в священном писании Истинной Церкви его называли Пристанищем) в Каменной долине прямо у мыса Мужества, за которым стелилось лишь Холодное море и бескрайние Мертвые Земли, погрязшие во грехе человеческом.

Бездушное серое строение идеально вписывалось в суровый лишенный жизни пейзаж. Мрачное небо, глядящее на него сквозь темную пелену, и чёрное как нефть море сливались в смертоносный танец. Однако какой бы суровой не было стихия, ей было не под силу справиться с бессмертным человеческим существом. Цепляясь за стены, она тщетно выгрызала камень за камнем, но Крепость так и осталась неприступной.

Временное перемирие между природой и человеком, приходившееся обычно на раннее утро, вырывало из сонного небытия жителей дома. Многочисленные жены и дочери, как и положено благочестивым женщинам, принимались за уборку и приготовление пищи. Старшие сестры, по обычаю служившие на кухне, готовили завтрак Отцу, старейшинам и нашему братцу. Младшие трудились дома или во дворе, занимаясь легкой работой. Моя мать, сильно истерзанная последней беременностью (очередная новорожденная девочка умерла еще до своего рождения), тяжело ходила и нередко испытывала невыносимые боли в спине. К тому моменту прежняя красота ее увяла, а лицо пожелтело и опухло, придав ей еще более болезненный вид.

Я, мои сестрицы Игната и Димитрия чистили пол, пока моя матушка выбивала ковры, приготовленные старшей женой накануне. Утренние хлопоты, признаться, были любимой частью моего дня. Отец еще спал, как и все остальные мужчины, а многочисленные мачехи и старшие сестры были слишком заняты, чтобы следить за мной и матерью. Если они относились к нам как к пустому месту, то младшие девочки, еще не впитавшие традицию ненависти, часто играли со мной втайне от своих матерей.

Так однажды в седьмом часу, тихо хихикая над чем-то, что на Континенте сочли бы за детскую шалость, мы и вовсе позабыли о наших прямых обязанностях. Мама не возражала против этого, взвалив на себя еще и наш труд. И пока сгущавшие в небе тучи и орущие над нашими головами вороны предвещали катастрофу, мы все больше смелели, и смех наш разносился над Крепостью, теряясь в ее мрачных коридорах. Мама со свойственным ей тревожным беспокойством пыталась нас утихомирить, но детский разум на то и детский: баловство для него — важный этап взросления.

Тьма над нами сгущалась, а крики ворон предупредительно взывали нас о благоразумии.

— Девочки, — отчаянно предупреждала нас мама. Она тщетно оглядывалась, страшась увидеть поступающую к нам грозную фигуру мужа. — Пожалуйста...

Если бы я тогда оглянулась, то взору моему предстало бы ее бледное как смерть лицо, голубые дрожащие глаза и стоящие в них слезы, в отражении которых виднелся чёрный до ужаса пугающий силуэт.

— Что здесь происходит?

Песочные замки, розовые облака и тёплое, щекотавшее ноги море исчезло из моего сознания, уступив место жестокому камню и ледяным волнам, обжигавшим ступни.

Я замерла, нелепо раскинув руки в стороны. Если бы в этот момент молния поразила мое слабое детское тельце, лишив его жизни, я была бы самым счастливым существом на Земле.

Но молния вопреки моему желанию не прикончила меня, и я так и осталась стоять в центре двора в глупой позе не в силах пошевелиться.

— Мы почти закончили. Просто... — дрожь в голосе матери лишила меня способности дышать.

Что-то коснулось моей спины, и на мгновение мне почудилось, будто это Отец впервые с момента моего рождения решил дотронуться до меня. Но то была всего лишь мама. Она мягко надавила мне на лопатки, и я, наконец, смогла подчинить тело своей воли.

Мой взгляд скользнул по сестрам. Уперев руки в бока, они глядели в пол, пока синие платки, прикрывающие их волосы, неуклюже спадали на их худощавые плечи.

Я неуклюже развернулась и чуть не упала, потеряв равновесие.

Переполнявшее меня возбуждение все еще бурлило под моей кожей, заставляя ее краснеть. Я повернулась к Отцу, но, растерявшись, не успела опустить взор, и тогда мои глаза впервые встретились с Его глазами. Не могу сказать, что я чувствовала в тот момент.

Слова любовь и Отец в моём сознании оставались чужими и далекими. До того дня я видела Отца лишь за ужином и на праздниках, а мое имя из его уст звучало разве что при моем рождении, но его образ, укоренившийся в морщинах строгий взгляд, кучерявые угольные волосы и холодный трепет отпечатались в моем сознании, как символ ужаса и страха.

И все же тлеющий в глубине души уголек надежды не давал мне свыкнуться с мыслью, что возможно где-то под толстыми слоями его напускной жестокости скрывается он — папа. Тот папа, который по сказкам матери балует дочерей сладостями, учит их грамоте и любит их нежной отцовской любовью. Ведь не может отец не любить свое дитя, пусть даже его дитя не оправдало его ожиданий.

Но в тот миг всякая вера во мне угасла. Черный мрак его глаз загасил ее останки.

Я быстро опустила взор и сложила руки на животе, как и подобало благочестивой деве.

То, что произошло дальше, запечатлелось в моей памяти мутно красным цветом. Как в кошмаре над моей головой взметнулась его рука. Я ожидала, что он схватит меня, изобьет или отправит под замок, но вместо этого его широкая ладонь приземлилась на лицо моей матери, оглушив двор хлопком.

— Как смеешь ты смотреть мне в глаза, исчадие ада? — проревел он.

Казалось, сами стены Крепости оскорбленно задрожали.

Я была уверена, что он обращался ко мне, но, бросив взгляд в сторону, я с удивлением обнаружила, что мама не только не стоит так, как подобает женщине, но и взирает на отца с полным злобы взглядом.

Мой рот открылся, и я на мгновение забыла о своём положении. Я и прежде видела этот яростный блеск в глазах мастери. Он вспыхивало редко, но, когда это происходило, мне казалось, что даже сам Отец не в силах с ним справиться. Со временем огонь поутих, но он был так же ярок, как и в то мгновение, когда, сверкая своими небесно-голубыми глазами, она без страха глядела в Его угольно чёрные омуты.

Потеряв всякое приличие, я подняла голову. К удивлению своему я обнаружила, что весь двор теперь был заполнен старейшинами, мачехами и взрослыми сёстрами. Две прочие девочки, которые веселились вместе со мной мгновение назад, теперь стояли подле своих матерей, злобно шептавшим им на уши проклятия.

Образовав круг, собравшиеся тихо переговаривались. Женщины с одной стороны грозно качали головой и что-то ворчали о дурном характере, а мужчины с другой обсуждали, какое наказание следовало бы к нам применить.

— Дьяволица суть дьявола породить может, — молвил пухловатый старейшина.

Я машинально оглянулась, не сумев своим детским умом постичь смысл его слов, как тут нечто шершавое коснулось моего подбородка и вздернуло его под почти прямым углом.

Мои глаза испугано расширились, когда я снова встретилась взглядом с Отцом.

— Наш Спаситель был достаточно щедрым на прощение, дав тебе, неблагодарное дитя, эту жизнь. И все для того, чтобы ты смогла искупить грехи своего проклятого рода! — От ужаса я прикусила губы, когда отец сильнее сжал мою нижнюю челюсть. — Вместо молитв и послушания ты проклинаешь Создателя своими возмутительными выходками!

— Я просто... — пискнула я, желая оправдаться.

— Молчать! — его рука, сжимавшая мою челюсть, взметнулась над моей головой, ударяя по лицу.

Мои ноги пошатнулись, и я упала прямо на жёсткий камень. Мой крик оглушил двор, заставив ворон снова беспокойно летать над двором. Не успела я ничего осознать, как его рука черной тенью нависла над моим крошечным детским тельцем. На миг мне почудилось, будто она поглотила меня в своей бесконечно темный мрак, как неожиданно передо мной выросла бесстрашная фигура моей матери. Стиснув меня в своих объятиях, она упала передо мной на колени. Я услышала лишь звонкий хлопок и рваные вздохи, прокатавшиеся по двору.

Слабый луч солнца, прорезавший себе путь сквозь толстую пелену темного неба, озарил нас, и в его свете я отчётливо увидела алый блеск крови, отпечатавшийся на белом воротнике платья моей матери.

— Дочь своей матери, — с отвращением вымолвил Отец.

Я закрыла глаза, готовясь к неизбежному, но вместо третьего удара до меня донесся лишь дрожащий голос моей тетушки.

— Брат, она просто мать! Ты же знаешь, как сильны в женщине инстинкты.

Но то ли отец проигнорировал ее, то ли ее слова лишь сильнее распалили в нем его тьму, но в следующее мгновение он схватил мою мать за шиворот и как тряпичную куклу отшвырнул ее к старейшинам.

— Нет! — мама рванула было ко мне, но цепкие лапы старейшин не позволили ей сделать и шага..

— Раз в ней сильны материнские инстинкты. Значит, для нее будет достаточным наказанием увидеть наказание собственной дочери, — с этими словами отец рванул меня за плечи, вынуждая встать.

Его правая рука метнулась к прикрепленной к поясу короткой плети, похожей на ту, которой стегают лошадей.

Он взмахнул ею и почти ударил меня по лицу, как вдруг позади него послышался знакомый тонкий голосок.

— Не надо, папа... — с привычным кряхтением произнес Бориан.

На краткий миг гнев покинул лицо Отца.

Он опустил плеть и с невиданной прежде нежностью взглянул на единственного сына. Опираясь на трость, Бориан замер рядом с тетушкой. Та коснулась его кучерявой макушки, по-матерински ероша его русые волосы. Выражение нежности на лице моего Отца мгновенно исчезло, уступив место его привычной жесткости. Он метнул взгляд на сына и, дернув того за рукав, вынудил выйти на середину двора.

Трость Бориана выпала, оглушив двор своим ударом. Не отрывая взгляда, семилетний мальчик глядел на меня с тем жалобным обаянием, с которым он глядел на меня за столом.

— Пришло время тебе становится мужчиной, сын! — с садистским удовлетворением заговорил Отец.

Он глядел то на меня, то на Бориана с таким хищническим блеском, словно сама мысль о предстоящей экзекуции приносила ему удовольствие.

— Ты сам должен это сделать! — с этими словами Отец пихнул плеть в руки Бориана и отступил в сторону.

— Но я... — заскулил мальчик, пятясь назад.

Однако отсутствие трости и хватка Отца не дали ему отступить.

— Ты скоро станешь мужчиной и займёшь моё место. Так будь мужчиной! Или это придется сделать мне...

Изумрудные глаза Бориана расширились от страха. Он беспомощно уставился на плеть в своих руках, словно бы она должна была подсказать ответ.

— Но я... — пропищал он, и его глаза наполнились слезами.

Тогда Отец схватил его за плечи и грубо потряс, приговаривая:

— Будь мужчиной! Или ты, или я...

Я видела, как тощая рука брата сжала в своей хватке плеть. Он бросил последний взгляд на меня, и на доли секунды мне показалось, что он готов отступить. Но тут брат виновато отвернулся. Он решительно кивнул, глядя в суровые глаза отца.

— Не трогай... Мою... Дочь... — сквозь слезы вопила мать.

Однако было уже поздно. Я прикрыла ладонями лицо, когда свист плети раздался над моей головой.