Грустный человек
Она оставила записку. Последнее своё письмо, и я просидел с ним несколько часов. Я тогда пришёл с работы, кажется, смертельно уставший. Где-то уже после одинадцати, задержали дела в фирме - несущественные, надо сказать, но я не решился оставить эту несущественность на следующий день. Потом я зашёл в свой бар и перекинулся парочкой слов с Грегом... Я смертельно устал, но наша смертельность и наша смертность отступает в такие минуты, мы больше не верим, что способны умереть. "Только не сейчас" - сказал я себе с грустью и... облегчением. Мне было грустно, что она (наконец) ушла и облегчённо от того, что я не умру. По крайней мере не сейчас, и завтра я проснусь утром, а после работы зайду в бар и посижу там подольше.
Я даже не знаю был ли у неё любовник, или она ушла вот так - в пустоту. План то у неё конечно есть, но, чувствую, мне всё равно необходимо, хотя бы переговорить с ней, узнать как она... я всё хочу написать ей или позвонить - только никак не могу набраться смелости.
Лучше бы, конечно, позвонить - но боюсь, что не смогу нормально разговаривать - начну смеяться. Я рассмеялся перечитывая её письмо - она написала, что продолжит искать свой "смысл жизни"! Воистину! А знает ли она, что ищет?
Подобно Пилату я спросил тогда - комично обратившись к своему отражению в зеркале - "что есть смысл жизни?" Она будто специально решила поддеть меня этим словом. Моё отражение было страшным, каким-то чёрным, изъеденным чёрными лужами тьмы. Все было жутким. Я почти видел за своей спиной обгоревшие обрубки крыльев.
Кажется зеркало говорило мне - "вот и началось твоё падение!" И мне стало ужасно весело. Я ощутил какой-то душевный подъем. Я не стал включать свет, доверившись тьме. И в этой непроходящей весёлости просидел, кажется часов до трёх - выпивая, читая у тусклой, одинокой во тьме, лампы письмо и потягивая свой "тайный" ром. За окном тоже что-то бушевало. Опять непокорные сражались с покорными. К восходу солнца они успокаиваются.
А я продолжаю сидеть вот так, уже и не думая ни о чём, и не могу припомнить о чём думал, и что делал, как и не могу знать - что буду делать... но мне весело, весело!
Нашёл огромное желание описать пейзаж за окном - этот ночной, жутковатый призрак, усыпанный тенями. И теперь, вглядываясь в него всё глубже, как в бездну, мне кажется что и день уже не наступит, он побоится, как и я. А фонари, мне кажутся странно абсурдными. Будто их нарочно выставили там, где горел свет. И только затем, чтобы не было проблем с причинами и следствиями. Люди так много вещей делают "только затем...". Верь мне.
Туши стареньких зданий моей улочки тянутся вдоль выложенной камнем дорожки, по которой едва могут разъехаться два автомобиля. Их окаймляют уже знакомые вам фонари - они тоже стары и склонены, их хребты жутковато переломлены, но они не сдаются! Они революционеры - и если бы свет изливался нещадно, они бы, наперекор всему, горели бы тьмой.
В приступе всё той же веселости, затем, я принялся перечитывать какие-то свои старые письма. И вправду в одном из них некто очень пылко и страстно обзывал меня лжецом и насмешником.
Уж и не знаю, что чувствовать. Вся это Мефистофельская веселость и задор! Я же знаю - они схлынут, стоит воцариться дню. А потом снова тяготы и тяжесть света.
Тогда, как я уже писал Вам, мне хочется укрыться в Дантевском Лимбе. Мне всегда так жалко Отверженных. Я всегда плачу, и в горле всегда вырастает отвратительный ком. Они - пожелали или нет остаться посторонними в войне. И мне кажется, так или иначе, я примкну к ним - дай только время.
Знаете ли вы человека более постороннего, чем я?
"То горестный удел
Тех жалких душ, что прожили, не зная
Ни славы, ни позора смертных дел..." - Таков и я мой друг. Такой весь я - и кажется, ушедшая впотьмах, во мне всё это прозревала.
Но всё это несбыточно - придется признать. Я прочёл где-то: "жаждущий ада для себя - попадёт в рай для других и будет вовек там несчастен". Какая жалость, какая правда!