Странный клиент Суини Тодда

До того как Флит-стрит стала такой значимой, и когда Георг 3 был молод, а две фигуры которые били в колокола в церкви Святого Дункана были во всем своем великолепии – будучи помехой мальчикам на побегушках и предметом нескрываемого любопытства сельских жителей – здесь, рядом со святым зданием, находилась маленькая цирюльня, которой владел человек по имени Суини Тодд.

Как получилось, что при крещении ему было дано имя Суини, нам представить трудно, но именно такое было у него имя, которое можно было увидеть в виде крайне тучных желтых букв над витриной его магазина, и любой, кто решился бы его искать, обязательно нашел.

К тому времени парикмахеры на Флит-стрит ещё не вошли в моду, не мечтали называть себя художниками, как и не стремились штурмовать Тауэр; более того, они не занимались забоем прекрасных, упитанных медведей*, но тем не менее у людей сохранилась такая же растительность на голове, как и сейчас, без этого чудесного средства. Более того, Суини Тодд, как и многие его собратья в те поистине примитивные времена, вовсе не считал необходимым выставлять на витрину восковые фигуры людей. Там не было томной юной леди,смотрящей через левое плечо, чтобы пышные рыжие локоны могли покоиться на её шее, и великих завоевателей с политиками не выставляли на всеобщее посмешище, как сейчас, нанося румяна на щеки, используя порох вместо бороды и торчащие щетинки вместо бровей.

Нет. Суини Тодд был парикмахером старой закалки, ему никогда не приходило в голову прославлять себя за счет каких-либо сторонних обстоятельств. Если бы он жил во дворце Генриха 8, для него это бы ничем не отличалось от королевской собачьей будки, и он вряд ли бы поверил, что человеческая натура настолько щедра, чтобы платить лишние 6 пенсов за бритье и стрижку в каком-то конкретном месте. Из его дверного проема выступал длинный белый столб с красной спиральной полосой, а на одном из его стекол красовалась следующая надпись:

Побриться хочешь, коль, за грош,

То места лучше не найдешь

Мы не хотим представить эти строки как образец поэзии того времени, возможно они были написаны каким-нибудь молодым тамплиером; но если им не хватало поэтического огня, это с лихвой компенсировалось ясностью и точностью изложения того, что они хотели донести.

Сам парикмахер был высоким, коренастым, неуклюжим парнем с огромным ртом и такими огромными руками и ногами, что он, по-своему представлял собой настоящую диковинку; и, что самое удивительное, учитывая его профессию, никогда не видели такой шевелюры, как у Суини Тодда. Мы не знаем, с чем её можно сравнить: вероятно, это больше всего похоже на живую изгородь, опутывающую колючую проволоку. По правде говоря это была потрясающая шевелюра; и поскольку Суини Тодд хранил в них все свои гребни – кто-то говорил, что и ножницы тоже, – когда он высовывал голову из лавки, его можно было принять за индейского воина, в причудливом головном уборе.

У него был короткий, неприятный, лишенный радости смех, проявляющейся в самые неожиданные моменты, когда никто не видел ничего смешного, и который заставлял людей вздрагивать , особенно во время бритья, и Суини Тодд останавливался в этот момент, чтоб предаться одному из своих приступов смеха. Было очевидно, что время от времени у него в памяти всплывало какие-то странные и нелепые шутки, и в этот момент он издавал свой гиеноподобный смех, но он был таким коротким и таким внезапным, – звук на мгновение прорезал слух. а затем исчезал, – что люди, как известно, смотрели на потолок, на пол и вокруг себя, едва ли предполагая, что такой звук может исходить из уст смертных.

Мистер Тодд слегка щурился, чтобы придать себе некое подобие очарования, и мы думаем, что к этому моменту читатель может мысленно представить себе того человека, которого мы хотим ему показать. Некоторые считали его довольно беззаботным и безобидным парнем, не отличающимся особым умом, а порой даже почти полагали, что он немного не в себе; но были и другие, которые качали головой, когда о нем говорили; и хотя они не могли оправдать предвзятого к нему отношения, кроме того, что, безусловно, считали его странным, однако, когда они задумываются над тем, какое преступление в этом мире быть странным, нас не удивит та аура, окружающая Суини Тодда.

Но несмотря на всё это, он вел довольно процветающий бизнес, и соседи считали его очень состоятельным человеком, а, говоря городским языком, определенно, очень доброжелательным.

Молодым студентам из Темпла было очень удобно заглянуть к Суини Тодду, чтобы ему побрили подбородок: так что с утра до вечера он вел хороший бизнес и, очевидно, был процветающим бизнесменом.

Единственное что умаляло благоразумие Суини Тодда, заключалось в том, что он арендовал большой дом, в котором занимал только гостиную и лавку, и оставив верхнюю часть бесполезной, упорно отказывался сдавать её на каких-либо условиях.

Таково было положение дел Суини Тодда в 1785.

День подходит к концу, за окном идёт мелкий моросящий дождь, поэтому там мало прохожих, а Суини Тодд сидит в своей лавке и пристально смотрит в лицо мальчика, стоящего перед ним в позе дрожащей покорности.

– Ты же помнишь, – сказал Суини Тодд, и его лицо исказилось ужасным образом, – Ты же помнишь Тобиас Рэгг, что ты теперь мой ученик, что ты получил от меня питание, жилье и мытье, за исключением того, что ты спишь и питаешься дома, а твоя мать миссис Рэгг стирает твою одежду, что она может делать будучи прачкой в Темпле и зарабатывать хорошие деньги; что касается жилья, ты живешь здесь, в лавке, в которой можешь очень комфортно весь день. Ну разве ты не счастлив, щенок?

– Да, сэр – робко ответил мальчик.

– Ты получишь первоклассную профессию, ничуть не уступающую юриспруденции, которой, как говорила твоя мать, она бы тебя отдала, будь ты умнее. А теперь, Тобиас, послушай меня, и запоминай каждое мое слово.

– Да, сэр.

– Я перережу тебе горло, от уха до уха, если ты повторишь хоть слово, из того, что происходит в этом магазине, или посмеешь сделать какое-либо предположение, или сделать какой-либо вывод из того, что ты здесь увидишь, услышишь или вообразишь. Теперь ты меня понял – я перережу тебе горло, от уха до уха – понял?

– Да сэр, я ничего не скажу. А если скажу, то пусть из меня сделают пирожки с телятиной в лавке Ловетт на Белл-Ярде.

Суини Тодд поднялся со своего места и, открыв свой огромный рот, минуту или две молча смотрел на мальчика, словно намереваясь проглотить его, но еще не решив, с чего начать.

– Очень хорошо, – наконец сказал он, – я доволен, я вполне доволен. И заметь, лавка и только лавка, твое место.

– Да, сэр

– А если какой-нибудь посетитель даст тебе пенни, можешь оставить его себе, так что, если наберешь достаточно, можешь стать богатым. Только я позабочусь о них за тебя, и когда я посчитаю, что они тебе нужны, я отдам их тебе. А теперь сбегай и посмотри, который час у церкви Святого Дунстана.

Напротив церкви собралась небольшая толпа, ведь часы должны были пробить три четверти шестого, и среди этой толпы, был один мужчина, который смотрел на часы, с не меньшим любопытством, чем любой другой из толпы.

– Ну вот и всё, – сказал он, – Сейчас начнется; это невероятно. Посмотри, как эта фигура поднимет свою дубину и ударит в старый колокол.

Три четверти из толпы, были поражены этим зрелищем, а затем люди, которые задержались, чтобы увидеть это, многие из которых годами ежедневно посещали подобное представление, разошлись. За исключением человека, казавшийся глубоко заинтересованным.

Он остался на месте, а у его ног сидел благородного вида пес, который тоже смотрел на фигуры; и который. заметив, что внимание хозяина сосредоточено на них, старался проявлять как можно больше интереса.

– Что ты думаешь об этом, Гектор? – спросил мужчина.

Собака коротко и тихо проскулила, а хозяин продолжил:

– Напротив парикмахерская, поэтому, прежде чем идти дальше,я, может, зайду побриться. Ведь я должен буду встретиться с дамой, хотя это очень печальное поручение, потому что я должен сказать ей, что бедняга Марк Ингестри больше нет, и одному богу известно, как отреагирует бедная Джоанна – я думаю я бы узнал её по его описанию. Мне грустно думать о том, как он рассказывал о ней во время долгих ночных дозоров, и ни дуновение ветра не касалось его щеки. Иногда мне казалось, что я вижу её, ведь он рассказывал о её мягких, сияющих глазах, маленьких, нежно надутых губках и ямочках у её рта. Ну что же, нет смысла горевать, бедняга мертв и теперь соленая вода омывает самое храброе сердце, которое могло биться.Однако, его возлюбленная Джоанна получить нить жемчуга за всё это: и если она не сможет стать женой Марка Ингестри в этом мире, то будет богата и счастлива, бедняжка, пока она будет его носить, то есть настолько счастлива, насколько это возможно, ей остается только ждать встречи с ним на небесах, где нет шквалов и бурь. Всё же, мне стоит зайти побриться.

Он перешёл дорогу к лавке Суини Тодда и, спустившись в низкий дверной проём, оказался лицом к лицу со странно выглядящим парикмахером. Собака тихо зарычала, принюхиваясь вокруг.

– Гектор, — сказал его хозяин, — что случилось? Сидеть, дружище, сидеть!

– Я смертельно боюсь собак, — сказал Суини Тодд. — Не возражаете ли вы, сэр, если он посидит у двери и подождёт вас? Только посмотрите на него, он же сейчас на меня набросится!

– Тогда вы первый, на кого он наброситься без повода, – сказал мужчина, – но я полагаю, что ему не нравится ваша внешность, и я не удивлен. За свою жизнь я повидал немало отвратительных типов, но черт возьми, я никогда не видел такой фигуры как у вас... Что это за дьявольщина?

– Это я сэр, – ответил Суини Тодд, – я смеялся.

– Смеялся! И вы называете это смехом? Я полагаю ты подхватил его у мертвеца. Если вы так смеётесь, то прошу вас, не делайте так больше.

–Остановите пса! Остановите пса! Я не могу допустить, чтобы собаки забегали в мою гостиную!

– Сюда, Гектор, сюда! – закричал хозяин – На выход!

Собака с большим нежеланием покинула лавку и присела у входной двери, которую цирюльник старательно закрыл, что-то бормоча о сквозняке, сказал своему подмастерье, который скрючился в углу:

– Тобиас, мальчик мой, сходи на Лиденхолл-стрит и принеси небольшой пакетик толстого печенья из лавки мистера Петерсона; скажи, что это для меня. Итак, сэр, я полагаю вы хотите побриться, и хорошо, что вы пришли ко мне, потому что, хотя я и говорю это, в Лондоне нет ни одной цирюльни, где бы вас побрили так же тщательно, как это делается у меня.

– Знаете, что я вам скажу, мастер-парикмахер: если вы ещё раз так засмеётесь, я встану и уйду. Мне это не нравится и на этом всё и закончится.

– Очень хорошо, – сказал Суини Тодд, взбивая пену, – Кто вы? Откуда вы и куда держите путь?

– Это хорошо... Черт возьми! Зачем вы пихаете мне кисть в рот? И не смейтесь, прошу вас! Раз уж вы любите задавать вопросы, ответьте мне на один.

– О, конечно, что такое, сэр?

– Вы знаете мистера Оукли, который живет где-то в Лондоне и занимается производством очков?

–Конечно знаю. Джон Оукли, мастер оптики, живет на Фор-стрит. У него есть дочь по имени Джоанна, которую юноши называют цветком Фор-стрит.

–Ах, бедняжка! Правда? Да ну вас к черту! Над чем вы смеетесь? Что смешного?

–Не вы ли сказали "Ах, бедняжка"? Поверните голову немного набок, отлично. Вы бывали в море, сэр?

–Бывал, и только недавно вернулся из Индийского плавания.

–Невероятно! Где может быть мой строп? Он был подле меня минуту назад. Должно быть я его куда-то положил. Как странно, что я его не вижу! Это очень необычно, куда же он подевался? Ах да, я же брал его в гостинную. Сидите спокойно, сэр. Я не уйду ни на минуту; сидите спокойно, если угодно. Кстати, вы можете немного развлечься чтением «Курьера», сэр.

Суини Тодд вошел в гостиную и закрыл дверь. Внезапно раздался странный звук, состоящий из шума и сильного удара, сразу после чего Суини Тодд вышел из своей гостиной и, скрестив руки, посмотрел на пустое кресло, где сидел его клиент,который исчез, не оставив после себя ни малейшего следа, кроме шляпы, которую Суини Тодд тут же схватил и засунул в шкаф в углу лавки.

– Что это за шум? – сказал он, – что это? Мне кажется я слышал какой-то шум.

Дверь медленно открылась, и на пороге появился Тобиас со словами:

– Если позволите, сэр, я забыл деньги и бежал всю дорогу от кладбища Святого Павла.

В два шага Тодд догнал его, схватил за руку и оттащил в самый дальний угол лавки, а затем встал напротив него, сверля его взглядом с таким демоническим выражением, что мальчик был ужасно напуган.

– Говори же! – крикнул Тодд, – говори! Говори правду, или я убью тебя! Как долго ты подглядывал, прежде чем войти?

–Подглядывал, сэр?

– Да, подглядывал; не повторяй моих слов, но ответь мне сразу, в конце концов тебе будет лучше.

– Я вовсе не подглядывал, сэр.

Суини Тодд глубоко вздохнул и затем странным, визгливым голосом, который, несомненно, должен был быть шутливым, произнес:

–Ну-ну, очень хорошо;даже если ты и подглядывал, то что тогда? Неважно; я просто хотел узнать, вот и все; это была довольно забавная шутка, не так ли? Довольно смешная, хотя и немного странная, а? Почему мы ты не смеёшься, щенок? Ну же, ничего страшного. Скажи мне сразу, что ты об этом думаешь, и мы будем смеяться, нам будет очень весело.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр, — сказал мальчик, которого веселье мистера Тодда встревожило не меньше, чем его гнев. – Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр; я только что вернулся, потому что у меня не было денег, чтобы заплатить за печенье в лавке Петерсона.

– Я ничего не имел в виду, – сказал Тодд внезапно повернувшись на каблуках, – что это там за скрежет?

Тобиас открыл дверь лавки, и там стояла собака, которая тоскливо огляделась по сторонам, а затем издала вой, который серьезно встревожил цирюльника.

– Это собака джентльмена, сэр, — сказал Тобиас, — это собака джентльмена, сэр, который смотрел на старые часы Святого Дунстана и зашел сюда, чтобы побриться. Забавно, не правда ли, сэр, что собака не ушла со своим хозяином?

– Почему ты не смеешься, раз это забавно? Выпусти собаку, Тобиас, у нас здесь не будет собак; я ненавижу их вид; выпусти его, выпусти его.

– Я бы с удовольствием, сэр, но боюсь, что он не позволит, мне сделать это. Только посмотрите, сэр, посмотрите, что он делает! Вы когда-нибудь видели такую бешеную собаку? Почему он пытается выломать дверцу шкафа?

– Останови его! Останови это исчадие ада! Останови его, я сказал!

Пес явно пытался открыть дверцу, когда Суини Тодд бросился её останавливать, но вскоре убедился, что зря, потому что пес схватил его за ногу, так сильно, что он издал душераздирающий вопль и поспешил отойти, оставив собаку заниматься своим делом. Пес распахнул дверцу шкафа, схватил шляпу, положенную туда Суини Тоддом, и с триумфом выскочил вместе с ней из цирюльни.

– Дьявольское создание, – пробормотал Тодд, – он убежал. Тобиас, ты сказал, что видел человека, которому принадлежал этот мерзкий пес, у церкви Святого Дунстана?

– Да, сэр, я его там видел. Если вы помните, вы послали меня узнать время, и часы вот-вот должны были пробить три четверти шестого. И прежде, чем я ушел, я услышал, что Марк Ингестри умер, и что Джоанна должна получить жемчужную нить. Потом я вернулся, а потом, если вы помните, сэр, вошел он. И потом, самое странное для меня, сэр, это то, что он не взял свою собаку, потому что...

– Потому что, что? – крикнул Тодд

– Потому что, как вы знаете, сэр, люди берут с собой собак. Пусть из меня сделают пирожок в лавке Ловетт, если я не прав.

– Тс-с! Кто-то идет. Это старый мистер Грант из Темпла. Как ваши дела, мистер Грант? Рад видеть вас в таком прекрасном состоянии, сэр. Приятно видеть джентльмена ваших лет таким свежим и бодрым. Присаживайтесь, сэр. Полагаю, побрить?

– Да, Тодд, конечно. Есть какие-нибудь новости?

– Нет, сэр, ничего не происходит. Всё очень тихо, кроме сильного ветра. Говорят, вчера он сдул шляпу с короля, и тот взял шляпу у лорда Норта. Бизнес тоже затих. Полагаю, люди не выйдут умыться и побриться под моросящим дождём. В лавке никого не было уже полтора часа.

– Боже мой, сэр! – сказал Тобиас. – Вы забыли упомянуть того моряка с собакой!

– Ах! Так и есть, — сказал Тодд. – Он ушёл, и я видел, как он, кажется, устроил какой-то беспорядок на углу рынка.

– Удивительно, что я его не встретил, сэр, — сказал Тобиас, — ведь я шел тем путем. И потом, странно, что он оставил свою собаку здесь.

– Да, конечно, очень странно — сказал Тодд. –Извините меня, я на минутку, мистер Грант. Тобиас, мой мальчик, мне нужна твоя помощь в гостинной.

Тобиас совершенно ничего не подозревая последовал за Тоддом в гостиную. Но когда они вошли, дверь закрылась и цирюльник набросился на него, как разъяренный тигр, и, схватив за горло, так сильно ударил его по голове о деревянную обшивку, что мистер Грант, должно быть, подумал, что это работает какой-то плотник.Затем он вырвал у него прядь волос, после чего резко развернул его и так сильно пнул, что тот отлетел в угол комнаты, а затем, не говоря ни слова, парикмахер снова вышел к своему клиенту и запер дверь своей цирюльни снаружи, оставив Тобиаса размышлять над полученным уроком.

Вернувшись к мистеру Гранту, он извинился за задержку и сказал:

– Сэр, возникла необходимость обучить моего нового подмастерье кое-чему из его дела. Теперь я оставил его заниматься. Нет ничего лучше, чем преподать молодежи хороший урок.

– Ах! — вздохнул мистер Грант. — Я знаю, что значит позволять молодым людям вести себя как им вздумается. У меня нет ни сына, ни дочери, зато я воспитывал сына сестры – красивый, дикий, буйный тип, такой же, как я, как две капли воды. Я пытался сделать из него адвоката, но ничего не вышло, и вот уже больше двух лет, как он меня бросил. И всё же у Марка были и хорошие качества.

– Вы сказали Марк, сэр?

– Да, его звали Марк Ингестри. Бог знает, что с ним стало.

– О! — воскликнул Суини Тодд и продолжил намыливать подбородок мистера Гранта.

————————————————————————————————

*Смысл этого пассажа в том, чтобы подчеркнуть, что в прошлом (во времена Суини Тодда) лондонские цирюльники на Флит-стрит не стремились к модному «художественному» подходу (не называли себя артистами), в отличие от более поздних времён. Автор использует гротескное выражение constantly slaughtering fine fat bears («постоянно истребляют прекрасных упитанных медведей») как ироничный намёк на то, что современные (для читателя) парикмахеры, по его мнению, стали слишком зациклены на роскоши и вычурных приёмах, в то время как раньше работали проще и практичнее.