Глава 2. Солнце среди туч

Глава 2. Солнце среди туч

Пьер развернулся на чужой, грубый голос, но командир не успел даже моргнуть. Один единственный выстрел разорвал тишину, и тяжёлое тело командира рухнуло на траву с глухим, тоскливым стуком. Пуля вошла прямо в голову - и всё, что осталось от сурового, гранитного человека, превратилось в безжизненную плоть, истекающую кровью на изумрудной зелени. Пьер судорожно схватил оружие, но пальцы тут же вспомнили страшную правду - ни у него, ни у павшего командира не осталось ни единого патрона. Пустота. Беспомощность.

Он медленно поднял глаза на немца. Тот стоял в нескольких шагах - лысый, с неестественно блестящей кожей, в этой чёртовой, до оскомины знакомой немецкой форме. Карие глаза казались почти чёрными - бездонные колодцы, полные животной ненависти ко всему живому. Холодная, расчётливая ухмылка кривила тонкие губы, словно он уже придумал какую-то изощрённую пытку. На вид ему можно было дать лет тридцать пять - возраст, когда жестокость становится привычкой, а не слабостью.

Пьер застыл. Прошла секунда, другая, а немец не стрелял.

Почему он не стреляет в меня? - пронеслась в голове лихорадочная мысль.

А потом враг начал приближаться - медленно, с хищной грацией, наслаждаясь каждым шагом. Пьер инстинктивно попятился, но позади была только мокрая, скользкая трава.

- Französisches Fleisch, ты куда? - процедил немец с той же отвратительной усмешкой, но вдруг его лицо резко стало серьёзным, почти зловещим. - Я и выстрелить могу, не сомневайся.

Однако Пьер не испугался. Странное, почти надменное спокойствие окутало его душу. Он ухмыльнулся в ответ - не страхом, а лёгким, едва заметным осуждением, словно смотрел на провинившегося ученика.

- Ну так стреляй, - произнёс он ровно, без единой дрожи в голосе.

Немец на мгновение опешил, но затем его глаза сузились.

- Так не интересно, - прошипел он. - Ты много сможешь рассказать нам. Живым.

Но выстрел всё же прогремел. Короткий, резкий, как удар хлыста. Пуля вошла прямо в ногу Пьера, и острая, невыносимая боль пронзила всё тело. Он рухнул на влажную траву, выронив бесполезное ружьё, и мир поплыл перед глазами - зелёный, кровавый, расплывающийся в болезненном мареве. Однако даже сквозь пелену боли Пьер поднял голову и посмотрел на немца - с ненавистью, чистой и прозрачной, как горный хрусталь. А потом тьма поглотила его сознание.

Последнее, что он слышал сквозь ватную глухоту, были голоса - чужие, немецкие, равнодушно-деловые. Его куда-то грузили, волокли по земле, а затем швырнули в металлическую утробу военного автомобиля.

- Смотри, Генрих, какого лягушонка нашёл нам, - раздался тот же противный голос. - Командир умер на фронте, а этого мы оставили. Слишком красив. Да и умён - информацию выпытаем у этого Gewohnheiten.

- Адольф, ты серьёзно решил взять в плен этого? - отозвался другой голос, глубже и спокойнее.

- Фридрих, ты не понимаешь, - раздражённо ответил первый. - Он был с командиром. Он знает намного больше, чем твои девки. Генрих, а ты что скажешь?

Наступила пауза. Затем третий голос - мягче, задумчивее, хотя и с металлическими нотками - произнёс:

- А что мне сказать? Как будто Адольф более прав в этой ситуации. От военного больше информации, чем от двух медсестёр.

Адольф, Генрих, Фридрих... Плен... Видимо, домой я не вернусь... - мелькнула горькая мысль в угасающем сознании Пьера, и он окончательно отключился, проваливаясь в тягучую, беспросветную пустоту.

Очнулся Пьер уже в сыром и сером сарае, где пахло прелой соломой, плесенью и затхлой безнадёгой. Свет сочился сквозь щели в досках тонкими, колючими лучами, рисуя на полу длинные тени. В другом углу, съёжившись в комок, сидели две женщины. Их слёзы блестели на исхудавших лицах, и Пьер сжал зубы от несправедливости. Выглядели они совсем юными - лет по восемнадцать, не больше. Молодые девушки, а уже в плену, уже на волосок от смерти...

У одной были рыжие, мягкие волосы, струящиеся по плечам подобно тёплому, жизнеутверждающему пламени - живому огоньку среди этой серой, унылой мерзости. Другая оказалась блондинкой с почти белыми, снежными волосами, которые блестели в полумраке, словно первые сугробы на рождественское утро. Сёстры, понял Пьер. Судьба разлучила их с семьёй и бросила в эту проклятую дыру.

А буквально в метре от него сидел на корточках немец - тот самый Генрих, чей голос показался ему почти человеческим. Он аккуратно, сосредоточенно перевязывал Пьеру ногу, и от этой неожиданной, нелепой заботы сердце ёкнуло. Слишком добр для немца... Слишком не вписывается в общую картину ненависти и крови. Из последних секунд воспоминаний Пьер понял, что это действительно Генрих - тот, кто возражал против пленения, кто выглядел холодным, но внутри, кажется, хранил искру чего-то иного.

Пьер поднял глаза и встретился с изумрудными, пронзительно-зелёными глазами своего тюремщика. В них не было той животной ненависти, что окружала его повсюду - в них читалось что-то человечное, почти тёплое. Генрих выглядел снаружи холодным и строгим, его лицо застыло суровой маской, но Пьер всегда умел видеть душу в людях. Он видел её сейчас - спрятанную глубоко, скованную цепями долга, но всё же живую. Их взгляды встретились и замерли, повиснув в воздухе странной, напряжённой тишиной.

Но гляделки прервал грубый, скрипучий голос Адольфа:

- Генрих, ну что ты там возишься с этой Ratte? Давай быстрее. Нам ещё с девчонками развлечься или ты как обычно у нас весь такой правильный?

Адольф стоял в дверном проёме, и на его лице застыла мерзкая, хищная ухмылка. Он жадно, похотливо смотрел на двух девушек, сжавшихся в углу, и Пьер почувствовал, как в груди поднимается глухая, холодная ярость.

- Ты знаешь мой ответ, - спокойно, но твёрдо ответил Генрих, не отрывая взгляда от перевязки. - Я не люблю такое.

- Генрих, ты такой нудный, - скривился Адольф, отмахиваясь, словно от назойливой мухи. - Ладно, ты пока допроси этого блондина. Фридрих - ты женщин. А я пока подготовлюсь к сегодняшнему вечеру с пленными.

Он мерзко ухмыльнулся и вышел, оставив после себя запах табака и злобы. Фридрих и Генрих взяли стопки бумаг. Фридрих начал допрашивать девушек, которые дрожали мелкой, судорожной дрожью, а Генрих приблизился к Пьеру. Чёрт, близко... Буквально в метре. Пьер чувствовал его дыхание, видел, как играют блики света в изумрудных зрачках.

- Итак, ты у нас Пьер Дюбуа? Верно? - спросил Генрих, и голос его был тихим, почти доверительным.

- Да, - ответил Пьер смело, без тени страха. Он не дрожал. Даже в душе не было привычного ужаса - только усталость, въевшаяся в кости, и странное спокойствие, которое цепляло Генриха больше любых молитв.

Этот француз был другим... Генрих видел много людей за свои тридцать пять лет - жестоких, трусливых, сломленных, но Пьер Дюбуа стоял особняком. Ангельская внешность, почти прозрачная кожа, голубые глаза, в которых не было ненависти, - и такой спокойный, ровный характер. Пьер смотрел на Генриха не как на врага-немца, а как на человека, и этот взгляд проникал в самое сердце.

Сам Пьер отвечал на вопросы ловко и умело - говорил много, но ничего такого, что могло бы навести на расположение штаба. Его слова текли рекой, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

- Ты умён, француз, - наконец произнёс Генрих, откладывая бумаги в сторону. - Знаешь, никогда не встречал таких людей.

Пьер слабо улыбнулся - не насмешливо, а скорее печально.

- Знаешь, - тихо ответил он, - ты тоже особенный. Не думал, что встречу на фронте реального человека, а не зверя. Того, кого реально можно назвать солнцем среди туч.

Генрих замер. Его изумрудные глаза расширились, а на лице мелькнуло что-то неуловимое - растерянность? Или надежда? Тишина повисла между ними, тяжелая, наполненная невысказанными словами, и в этот миг Пьер понял, что даже в самом тёмном аду можно отыскать луч света. Даже среди врагов можно встретить душу, способную на сострадание. Солнце среди туч... Он сказал это неслучайно.