1 глава

Жан
Жан Моро понемногу приходил в себя, собираясь с силами ровно так же, как было тысячу раз до. Мысли были такими же непривычными, как и тяжесть в конечностях: Джозайя обычно обходился обезболивающими, когда приводил команду в порядок, прибирая за Рико. Для Жана это означало, что ему не понравится то, с чем он столкнется, когда откроет глаза.
Если не считать жгучей боли в затылке и на макушке, его скулы и нос были в ужасном состоянии. Жан приподнял ставшую уж слишком тяжелой руку и осторожно коснулся линии своего лица. Швы и бинты были знакомо шершавыми под пальцами, а нарастающая боль при легком надавливании подтвердила, что его нос снова сломан. Вороны собираются использовать это в своих интересах в течение следующих нескольких недель, чтобы показать, где на самом деле его место. У него нет выбора, кроме как защищаться от их жёстких требований, отступая назад, когда ему следовало бы двигаться вперед.
Шея ныла, но кожа на ней была цела, и Жан слишком долго не мог вспомнить, что на самом деле произошло. Когда его сознание обрело четкость, возникло воспоминание о том, как руки Рико сжимали его горло так сильно, как никогда прежде, и у него по спине побежали мурашки. Жан поддался страху и, забывшись, попытался разжать руки Рико, на что ответом были безжалостные удары кулаками по лицу. От осознания, что после чемпионатов хозяин будет избивать Рико до полусмерти – не там, где это сможет увидеть публика – за нарушение золотого правила, Жана затошнило. Рико злился еще сильнее, когда ему причиняли боль.
Жан медленно опустил руку и попытался открыть глаза. На это потребовалось несколько попыток, однако перед собой он увидел вовсе незнакомый потолок. Жан был продан в Замок Эвермор пять лет назад. Он знал каждый квадратный метр этого стадиона лучше, чем собственное тело. В Эверморе не было комнаты со стенами и потолком, окрашенными в светлые тона, как и не было комнат с широкими окнами. Кто-то накинул темно-синее одеяло на карниз, чтобы хоть немного затемнить комнату, но лучи ярко-оранжевого солнечного света все равно пробивались сквозь него и падали на кровать. Больница?
Приступ страха заставил его считать пальцы на руках и ногах. Его руки болели, но он мог ими двигать. Отсутствие сломанных пальцев на этот раз немного успокаивало, но что случилось с его ногой? Когда он пошевелился, его левое колено заныло, а левую лодыжку сразу же обожгло болью. Через несколько недель они собирались встретиться с «Троянцами» в полуфинале и чемпионате, однако было непохоже, что его раны быстро заживут.
Жан заставил себя подняться, но сразу же пожалел об этом. Боль, пронзившая его от живота до позвоночника, была такой сильной, что возник приступ тошноты. Жан медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как от напряжения сжимается вся грудь. Воспоминание о том, как Рико пинал его снова и снова несмотря на то, что он пытался сжаться в комок и защититься, заставило его похолодеть.
Прошли годы с тех пор, как Рико в последний раз сломал ему ребра. Тогда из-за этого Жан был отстранен от игр на одиннадцать недель, а Рико – на одну, когда хозяин разобрался с ним. Этого не могло произойти снова, этого просто не могло быть, но первое же прикосновение руки к боку вызвало у него приступ боли.
Он чуть не до крови прикусил губу изнутри, заставляя себя оглядеться вокруг. Отсутствие какого-либо медицинского оборудования опровергло его предположение о больнице. Это была чья-то спальня, но ведь это просто не имело никакого смысла. На низкой прикроватной тумбочке рядом с кроватью стояли будильник, лампа и две разные подставки. Вдоль дальней стены тянулся длинный комод, на котором были разбросаны книги и украшения. Сразу за ним стояла корзина для белья, которую давно нужно было отнести в прачечную. Первое, что увидел Жан – и единственное, что действительно привлекло его внимание, – была девушка, сидевшая на низком стуле в изножье кровати. Рене Уокер сидела, положив ноги на край матраса и скрестив руки на коленях. Несмотря на расслабленную линию плеч и спокойное выражение лица, ее взгляд был проницательным, пока она наблюдала за ним. Жан уставился на нее в ответ, ожидая, что хоть что-то в происходящем обретет смысл.
— Добрый вечер, — сказала она наконец. — Как ты себя чувствуешь?
На мгновение он снова оказался в Эверморе, наблюдая, как хозяин сообщает Рико, что Кенго скончался. Хозяин должен был лететь на частном самолете в Нью-Йорк для организации похорон, а задачей Рико было присмотреть за Воронами в его отсутствие. Рико знал, что лучше не спорить и остаться в стороне, но все равно безропотно последовал за хозяином к выходу. У Жана было двадцать секунд покоя, и он потратил их на то, чтобы предупредить Рене. Он знал, что произойдет, когда Рико заберет его и они отправятся в Блэк-Холл, но ослушаться приказа Рико он не мог.
Его мысли пронеслись мимо дикой выходки Рико, но все, что происходило дальше, было как в тумане: приглушенные голоса, доносящиеся откуда-то издалека, отдаленный шум дороги во время бесконечной, мучительной поездки, запах сигаретного дыма и скотча, когда парень, волоча ноги, нес обмякшее, одурманенное наркотиками тело в чужой дом.
«Нет, – подумал Жан. – Нет, нет, нет».
Он не хотел спрашивать об этом, но ему пришлось. Сердце застряло у него в
горле. С трудом выговорив слова, он произнес:
— Где я?
Взгляд Рене был настолько же непоколебим, насколько в нём отсутствовало всякое раскаяние.
— В Южной Каролине.
Жан опустил ноги с края кровати, собираясь встать, как резко почувствовал такую сильную боль, что его чуть не вырвало. Он задыхался, сердце бешено колотилось, отдавая в глаза и на кончики пальцев, и он смутно осознавал, что Рене подошла и встала прямо перед ним. Он даже не услышал, как она встала, но уже осторожно ощупывала его ребра.
— Дай мне встать, — сказал он, как будто в данный момент мог контролировать свое тело.
Он моргнул, чтобы избавиться от черных пятен перед глазами, разрываясь между туманным жаром безграничного каньона и одновременным ощущением головокружительного падения. Он не был уверен, что наступит раньше: потеря сознания или рвота, но он очень хотел, чтобы произошло что угодно, лишь бы его страдания наконец закончились.
— Отпусти меня.
— Нет. Ложись обратно.
Рене положила одну руку ему на плечо, а другую на бок, чтобы поддержать его.
Жан пытался сопротивляться всего секунду – напрягать мышцы было большой ошибкой, которую он не хотел повторять в ближайшее время. Рене перевернула его на спину и снова накрыла его одеялом до ключиц. Она по очереди заглянула ему в глаза, придерживая его подбородок большим и указательным пальцами, когда он попытался отвести от нее взгляд. Жан сердито посмотрел на девушку со всей яростью, на которую только было способно его измученное, сломленное тело.
— Он тебя не простит, — сказал Жан. — Я тоже.
— Ого, Жан, — сказала Рене с милой улыбкой, которая не коснулась ее глаз, — мне этого не простят. Постарайся немного поспать. Это больше всего сможет тебе помочь.
— Нет, — настаивал Жан, но все же отступил.
Это должно было быть кошмаром. Если бы в мире была хоть капля справедливости, Жан проснулся бы в Эверморе от ощущений нетерпения хозяина и ненависти Рико. Но когда Жан в следующий раз открыл глаза, он все еще находился в той светлой спальне с одной кроватью, а Рене наблюдала за ним, стоя напротив. На этот раз на ней было надето что-то новое, и свет, падавший на кровать, превратился в мягкое утреннее сияние. Жан еще раз мысленно проверил свое тело на повреждения, прежде чем снова с трудом поднялся. Взгляд Рене был спокоен, но Жан больше не мог доверять ее миролюбивому поведению. Своими действиями она прокляла их обоих.
— Где я? — спросил он, молясь, чтобы на этот раз ответ был другим.
— В Южной Каролине. — Без колебаний ответила она. — Если говорить более конкретно, ты находишься в доме нашей медсестры, Эбби Уинфилд. Кстати, сегодня 15 марта, — сказала она, решив, что Жан захочет это спросить. — Ты помнишь, что произошло вчера?
— Я пришел сюда вчера, — сказал Жан.
Это был не вопрос, но он посмотрел на нее в ожидании ответа. Он совершенно не был уверен, насколько сильно пострадала его голова из-за Рико, и то, что Рене ему кивнула, немного помогло. Он потерял целый день из-за этих обрывочных кровавых воспоминаний и последнего разговора с ней, но был готов списать все это на свое беспамятство.
Жан осторожно передвинул ноги на край кровати. Его правая нога двигалась сама по себе, но ему приходилось обхватывать левую ноющими руками, чтобы получилось сдвинуть ее. Каждый вдох, который ему удавалось сделать, и каждый сантиметр, на который он передвигался, отдавался болью во всём теле. Во многих местах были глубокие и серьезные повреждения. Эти ощущения проникали в его грудь и растекались по всему телу, как кислота, разъедая все, что от него осталось. Было чертовски больно, но он справился с этой тяжелой задачей. Он обязательно переживет, чего бы ему это ни стоило.
— Жан, — сказала Рене, — я бы предпочла, чтобы ты оставался на месте.
— Ты не сможешь меня остановить, — сказал Жан.
— Я обещаю, что смогу, — ответила она. — Это для твоего же блага. Ты не в том
состоянии, чтобы двигаться.
— Это ты заставила меня двигаться — огрызнулся Жан. — Тебе не следовало
привозить меня сюда. Отвези меня обратно в Эвермор.
— Я не буду, — сказала Рене, — если этот ответ тебя не устраивает, я не могу.
Мистер Андрич на время выгнал тебя из Эвермора.
Жан помнил это имя, но лишь смутно. Рене объяснила, когда поняла, что его
молчание было скорее замешательством, чем враждебностью:
— Ректор вашего кампуса.
— Боже... — сердце Жана ушло в пятки. — Что ты наделала?
Рене поднялась и встала рядом с его коленом, когда он, наконец, добрался до
края кровати, преграждая ему путь и удерживая его на месте.
— Я отправила его в Гнездо без предупреждения и приглашения.
— Нет, — сказал Жан, глядя на нее снизу вверх. — У него нет доступа. У него
нет полномочий.
— Для него это было неприятным осознанием, — призналась Рене с мрачной
улыбкой в уголках губ. — Потребовалось много звонков в учреждения и службы безопасности, чтобы открыть дверь, и как только он оказался внутри?
Она развела руками в жесте «вот и все»:
— Он потребовал встречи с тобой, и Вороны не знали, что можно не показывать ему дорогу. Рико в это время был на поле, — объяснила она, прежде чем он успел спросить об этом.
— Ах, так он не успел вернуться. Спасибо, — донеслось со стороны двери.
Жан не мог повернуться, чтобы посмотреть, кто к ним присоединился, но вскоре в поле зрения появилась женщина с подносом в руках. Она показалась ему смутно знакомой, что, как он понял, означало, что она тоже связана со спортом. Он наверняка видел ее где-то в стороне или на банкете, а это означало, что она должна была быть медсестрой, в чьем доме его и держали. Жан, прикрыв глаза, наблюдал, как Рене убирает со стола. Два стакана воды, стакан светлого сока и тарелка супа были поставлены ровно так, чтобы он был способен дотянуться до них. Эбби убедилась,
что поднос стоит ровно, прежде чем внимательно посмотреть на Жана.
— Как ты себя чувствуешь?
Жан ответил ей каменным взглядом, но женщину, которой изо дня в день
приходилось сталкиваться с Натаниэлем и Кевином, вряд ли смутила бы его раздражительность. В ответ она просто наклонилась, чтобы осмотреть его раны. Ее взгляд был бесстрастным, когда она изучала его швы, но ее руки были легкими, когда она ощупывала линию его плеч.
— Он что-то говорил? — Спросила Эбби у Рене.
— В его голосе слышится заметная хрипотца, — сказала Рене, — но не похоже, чтобы что-то было повреждено и требовало вмешательства.
Рене взяла один из стаканов и протянула его, предлагая отпить. Жан даже не осознавал, как сильно ему хотелось пить, но будь он проклят, если примет у них хоть что-нибудь. Рене, казалось, довольствовалась тем, что ждала, держа чашку в пределах досягаемости, но не вкладывая ее в его покрытые синяками руки. С минуту она наблюдала за работой Эбби, прежде чем запоздало вспомнила, что пыталась объясниться сама.
— Я поставила Андрича перед выбором: позволить мне забрать тебя домой, чтобы ты пришел в себя, или смириться с тем, что моя мать опубликует очень подробную и наглядную статью о том, что с тобой произошло в его кампусе. Неудивительно, что он согласился на мои условия и обменял их на молчание. Он пообещал разобраться, а я, в свою очередь, пообещала держать его в курсе твоего состояния. Сомневаюсь, что мы увидим какие-либо серьезные изменения в Эдгаре Аллане в преддверии чемпионата, но пока я буду делать все, что от меня зависит.
— У тебя не получится ничего сделать, ты, высокомерная идиотка, — выпалил Жан, совершенно позабыв о своем решении хранить молчание.
Эбби вздрогнула от его голоса и осторожно надавила большими пальцами ему на горло.
— Вдохни.
Он попытался оттолкнуть ее руки, но эта попытка причинила ему гораздо больше боли, чем ей, и Эбби просто ждала, пока он успокоится. Ему пришлось сделать ровно так, как ему было сказано, и Рене внимательно наблюдала за Эбби, пока медсестра прощупывала, как двигается его шея под ее пальцами. Она ослабила хватку для второго вдоха, но давление, которое до этого было незначительным, вдруг снова увеличилось, и Жан вздрогнул от ее прикосновения прежде, чем смог себя остановить. Он попытался скрыть это за раздражением и отмахнулся от нее.
— Отойди от меня. Как мне вернуться домой?
— Ты не уйдешь, — напомнила ему Рене, — Андрич уже вывел тебя из состава или сделает это после завершения расследования. Ни за что на свете он не позволит тебе вернуться в Эдгар Аллан после того, как увидел тебя в таком состоянии.
— Я – Ворон, каким был всегда и тот, кем я являюсь сейчас, — сказал Жан, — не имеет значения, что говорит один незначительный человек.
— Возможно, — сказала Рене легким тоном, который говорил о том, что она в это не верит.
— Отпусти меня обратно в Эвермор.
— Я буду говорить это до посинения, если понадобится. Я не позволю тебе уйти.
— У тебя нет права удерживать меня здесь.
— У него не было права так с тобой поступать.
Жан рассмеялся, коротко и резко, и боль пронзила его через все тело. Рене знала
о его отношениях с Рико больше, чем следовало бы, благодаря безрассудной неосмотрительности Кевина, и, конечно, понимала, что это наглая ложь. Хозяин купил Жана много лет назад, но с таким количеством Воронов под ногами у него не было ни времени, ни сил на воспитание озлобленного ребенка. Он подарил его Рико, доверив племяннику заниматься воспитанием Жана. Рико имел право делать с Жаном все, что хотел. С тех самых пор Жан должен был быть его собственностью отныне и до самой смерти. Хозяин загонял Воронов в угол за их оплошность каждый раз и вбивал свое недовольство в каждый скрытый сантиметр кожи Рико, но Рико с интересом передал бы эти муки Жану, как только закончится сезон. Андрича впустил не Жан, но это была его вина, что Рене догадалась разыскать ректора. Жан оказался за сотни километров от дома, потому что ему не хватило ума держать язык за зубами, и он жалел о том, что вообще встретил Рене. Он ненавидел себя за то, что поддался любопытству и ответил на ее сообщения в январе. Оглядываясь назад, можно сказать, что это был удар в спину.
— Никто не делал этого со мной, — сказал он, — Я получил травму во время схватки.
— Я работаю с Лисами, — напомнила Эбби, — Даже они не могут так сильно ранить друг друга на поле. Господь свидетель, за эти годы многие из них пытались.
— Я не нахожу ничего удивительного в том, что они посредственны во всем, что делают.
— Это, — сказала Эбби, очень осторожно прикасаясь пальцами к его голове, — не от схватки. Даже Вороны тренируются в полном снаряжении, я полагаю? Посмотри мне в глаза и скажи, как им удалось вырвать столько волос из твоей головы через шлем? — Рука Жана безвольно поднялась, нащупав ее руку, а затем и ноющую точку на коже его головы. Воспоминание промелькнуло на краю сознания: одна рука закрывает ему рот и нос, чтобы удержать голову, а другая дергает изо всех сил. На мгновение вспомнившееся ощущение рвущейся, отслаивающейся кожи стало слишком ярким, и Жан с трудом сглотнул, борясь с приливом желчи. Он быстро опустил руку на колени.
— Я задала тебе вопрос, — сказала Эбби.
— Отвези меня обратно в Эвермор, — ответил ей Жан, — Я не останусь здесь с тобой.
— Эбби, — сказала Рене, поставив воду на поднос.
Они с Эбби молча ушли, не сказав ему ни слова. Жан не обратил внимания на звук закрывающейся за ними двери, предпочитая думать о том, как спасти свою собственную жизнь. Все зависело от того, сможет ли он вернуться в Западную Вирджинию. Он не мог изменить ни того, что его похитили, ни того, что в этом замешан Андрич, но он обязательно докажет свою преданность, добравшись до дома как можно быстрее. У него были коды от стадиона и Гнезда, так что ему оставалось только проскользнуть мимо охраны и попасть внутрь. Не имело значения, что Андрич сказал Воронам, ни один из них не выдаст его.

«Никто не уходил из Эвермора. Кроме Кевина. Кроме Натаниэля»

Эти мысли не давали покоя, прожигали грудь, как яд, и Жан изо всех сил ударил
себя по бедрам. Боль шумела в голове, заглушая опасные мысли, и Жан вдыхал и выдыхал так медленно, как только мог, пока его разум не сфокусировался. Жан проверил карманы в поисках телефона, но они были пусты. Мгновение спустя он осознал, что на нем чужие серые шорты. Серые, а не черные. Жан не мог вспомнить, когда ему в последний раз разрешали носить цветную одежду. Возможно, в Марселе, но Жан не был полностью уверен. Он покинул Францию в четырнадцать лет, но слишком долгое время, проведенное в Гнезде, стерло все, кем он был раньше.
Шестнадцатичасовые будни и душераздирающая жестокость Рико вырвали из него все остатки того, что еще оставалось в закромах его души. Все, что было до этого, было разрозненным месивом, его сны рассеивались прежде, чем он просыпался настолько, чтобы вспомнить их хоть с какой-либо толикой ясности. На мгновение эта боль больше походила на горе, чем на страх, но Жан нанес себе еще один удар, чтобы обострить боль. Не имело значения, что было раньше, ведь пути назад уже не было. Все, что имело значение, – это пережить сегодняшний день, потом завтрашний, потом послезавтрашний. Все, что имело значение – вернуться домой.
«Я Жан Моро. Мое место в Эверморе. Я вытерплю».
Жан придвинулся поближе к краю кровати и опустил ступни на грубый ковер.
Встать удалось с пятой попытки, так как ему пришлось отталкиваться от матраса руками. От пронзительной боли, которую причиняла каждая попытка, он судорожно, отчаянно дышал, и от этого у него перехватывало горло. Жан попытался сделать шаг вперед, но левая нога отказалась выдерживать его вес. Он рухнул как подкошенный, оглядываясь в поисках чего-нибудь, что могло бы остановить его падение. Его рука задела поднос, и всё его содержимое разлетелось во все стороны. Ледяные капли сока и воды были не так страшны, как обжигающий суп. Хуже всего была острая боль в груди и колене, когда он ударился о пол, и Жан до крови прокусил себе руку, прежде чем успел закричать. Ужасающее понимание того, что он недостаточно силен, чтобы самостоятельно вернуться в Эвермор, едва не стало его гибелью. Жан прикусил свою руку покрепче, надеясь найти кость, и тут на него навалились руки. Он даже не услышал, как открылась дверь, из-за грохота в ушах. Тренер Ваймак пытался отдернуть его запястье, пока Жан, наконец, не ослабил свою хватку. Ваймак подхватил его под обе руки, с поразительной легкостью поднял Жана с пола и уложил обратно в кровать. Он быстро осмотрел его, прежде чем снова направиться к двери. Он был не настолько хорош, чтобы держаться в стороне, но, по крайней мере, закрыл за собой дверь. По возвращении у него с собой было несколько влажных тряпок. Жан попытался отнять у него одну, но Ваймак лишь схватил его за предплечье, чтобы убрать кровавые следы от укусов на руке. Жан не беспокоился об укусах, так как перчатка скрыла бы их от посторонних глаз, но у него не было достаточно сил, чтобы вырваться из рук Ваймака. Тот отпустил его и принялся за работу, тщательно вытирая пятна от супа и сока с рук и груди Жана. По окончании он с серьезным видом посмотрел на Жана и спросил:
— Кто-то забыл упомянуть, что тебе нельзя ходить? О чем ты думал?
— Я хочу домой, — потребовал Жан.
Взгляд, которым одарил его Ваймак, ранил сильнее, чем все, что когда-либо
делал с ним Рико, и Жану пришлось отвернуться.
— Отдохни немного, — сказал Ваймак, — Мы поговорим сегодня днем. Вот.
Жан начал подумывать о том, чтобы укусить пальцы, просунувшие таблетки между его губами, но Ваймак был тренером, а значит, с этим ничего нельзя было поделать. Он проглотил лекарство и уставился в потолок, пока Ваймак осторожно поднимался с кровати. Жан слышал звон стекла и столовых приборов, пока тренер собирал с пола разбитую посуду, но уснул еще до того, как тот вышел из комнаты.

***

Когда Жан проснулся через несколько часов, Ваймак снова ожидал его у кровати, поглощенный газетой. На тумбочке стояли две кружки, и Жан почувствовал манящий аромат черного кофе. Это был ненужный раздражитель, напомнивший ему о том, как мучительно он голоден и хочет пить, и это заставило его медленно подняться. Несмотря на осторожность, он едва дышал, когда позволил спинке кровати принять его вес. Он сомневался, сможет ли сейчас осилить целую кружку. Если уж его кормят с ложечки, то лучше откусить себе язык и покончить с этим; достаточно того, что он скрывается здесь. Ваймак поднял голову.
— Ванная? — Жан пожалел, что не может сказать «нет».
— Где она?
Ваймак отложил газету и встал.
— Не нагружай левую ногу.
Жан начал пытаться осторожно встать с кровати. Ваймак крепко сжал его плечи, когда он попытался подняться, и Жан понял это только когда ноги снова перестали слушаться его. Ваймак держал его так крепко, что на его руке появились синяки. Было больно, но этого хватило, чтобы Жан не упал, и Ваймак предложил использовать себя в качестве костыля. Жан закусил внутреннюю сторону щеки, чтобы никак не комментировать эту неприятную ситуацию. Ванная комната находилась через дверь слева, но путь туда занял будто бы целую вечность. Ваймак прислонил его к стене, расположенной ближе всего к туалету, и оставил спокойно разбираться со своими делами. Он вернулся, как только услышал звук льющейся из крана воды, и позволил себе войти, лишь предупредительно стукнув костяшками пальцев по двери. Они вернулись в спальню, двигаясь медленнее, чем прорастает трава. Когда Жан добрался до кровати, у него все плыло перед глазами. Может быть, от боли у него начались галлюцинации, но сейчас возле чашки с кофе стояла дымящаяся тарелка с кашей. Желудок Жана предал его злобным рычанием.
— Ешь, — сказал Ваймак, — мы уже почти тридцать часов не можем впихнуть в тебя ничего, кроме воды.
Жан посмотрел на синяки, покрывавшие большую часть его тела, затем неохотно перевел взгляд на полосы сырой кожи на предплечьях. Рико связывал его шнуром для клюшек, которые были слишком грубыми и потрепанными для того, чтобы использовать их на голой коже. На каждой руке Жана в шести или семи местах были заметны ожоги от веревки, а запястья были содраны в кровь. Рико уже давно не тратил время на связывание Жана, зная, что тот примет любое наказание, которое Рико сочтет нужным. В последний раз ему приходилось прибегать к подобным методам, когда... Жан с усилием отогнал эту мысль, не желая погружаться в воспоминания, из которых не так-то просто выбраться. Некоторые ящики должны оставаться закрытыми, даже если ему придется переломать все пальцы, чтобы держать их в таком положении. Если Рико и связал его в этот раз, то только потому, что он этого заслуживал. Он подтвердил свое предательство в тот момент, когда попытался убрать руки Рико со своего горла.
— Я поем позже, — сказал Жан.
— Это молотая овсянка на молоке, — сказал Ваймак. — Ты знаешь, насколько она будет ужасна через десять минут?
Не дожидаясь ответа, он взял тарелку и поднес ее к лицу Жана так близко, что тот почувствовал, как пар щекочет его подбородок.
— Смотри, вот она. Ты только побеспокойся о том, чтобы справиться с ложкой. — Я не голоден, — сказал Жан.
— Как хочешь, но у меня холодные руки, поэтому я буду держать эту миску тут.
Жан напрягал челюсть, пытаясь подобрать слова, которые он не хотел
произносить, требования и вопросы, ответам на которые он не мог доверять. Конечно, это был лишь спектакль, пряник перед кнутом, способ обойти его оборону, чтобы потом использовать все, что найдется на другой стороне. Это должно было быть притворством, но Ваймак вжился в свою роль, словно исполнял этот спектакль столько раз, что совсем забыл проследить за тем, как опускается занавес. Он слишком долго притворялся, что лисы – это настоящая инвестиция, а не рекламный трюк.
Жан хотел проигнорировать еду, но он был так голоден, что чувствовал себя плохо. В конце концов он решил согласиться хотя бы потому, что ему было необходимо восстановить силы. Когда Жан потянулся за ложкой, Ваймаку не хватило приличия сделать победный вид: он просто отвел взгляд на дальнюю стену, чтобы Жан мог поесть без его пристального взгляда, сверлящего дыры на его искалеченном лице. Пальцы Жана запульсировали, когда он начал есть, и он с запозданием поблагодарил Ваймака за помощь. Тот поменял пустую тарелку на кофе. К этому времени напиток был уже не таким теплым, как раньше, но Жан послушно выпил половину. Когда он наклонил голову в знак молчаливого отказа, Ваймак отставил кружку в сторону и осушил свою. Покончив с ранами на теле, Ваймак откинулся на стуле и сложил руки на груди. Он окинул Жана изучающим взглядом, на который тот не преминул ответить.
— Я разговаривал с тренером Мориямой вчера вечером.
Жан на мгновение забыл, как дышать.
— Как ты смеешь разговаривать с ним, когда он скорбит?
— Уверен, он очень расстроен, — сказал Ваймак без малейшего сочувствия, —
он говорил об этом не так много, но к тому времени, как я ему позвонил, он уже успел надрать задницу Андричу. Я сказал ему, что мы оплатим твои медицинские счета в качестве компенсации за то, что вмешались раньше, чем нас пригласили, и согласился присылать ему регулярные новости о ходе твоего выздоровления. У нас был такой же договор, когда Кевин приехал на юг. Он знает, что я могу быть сдержанным, когда мне это нужно.
Жан не был уверен – его живот скрутило от сожаления или от отвращения. Ваймак даже не подозревал, насколько шатким было его положение. Хозяин не был заинтересован в дестабилизации команд первого класса, вмешиваясь в дела тренеров, поэтому, пока Ваймак не заставил его, он не стал бы его уничтожать, каким бы надоедливым тот ни был. Рико, напротив, хотел уничтожить Ваймака уже больше года. Возможно, его сдержанность объяснялась страхом перед возмездием дяди, но Жан знал, что в основе всего этого лежит сложные отношения Рико с отцом. Он перечитывал письмо Кейли почти столько же раз, сколько Кевин. Рико еще не мог переступить эту черту, и он совершенно ненавидел эту часть себя. Жан задался вопросом, понял ли это Кевин.
— Где Кевин?
— Блю Ридж, — сказал Ваймак. — Лисы сняли домик на весенние каникулы.
— Только не Кевин, — настаивал Жан, — он не стал бы уезжать так далеко от
корта.
— Стал бы, если бы его правильно замотивировали, — сказал Ваймак,
беззаботно пожимая плечами и придерживаясь нелепой лжи, — они должны вернуться в город в эти выходные. Кажется, в воскресенье? Если ты хочешь с ним поговорить, я попрошу его зайти, как только он вернется. Кстати, о королеве драмы... — начал Ваймак, но ему потребовалась минута, чтобы разобраться в своих словах, и только тогда он продолжил: — Не знаю, в курсе ли ты, но я знаю, что он за человек. Ваш так называемый хозяин, — сказал он с ноткой ненависти в голосе, — и этот его сучий племянник. Кевин сказал нам правду, когда переводился, чтобы мы знали, во что ввязываемся. Я знаю, почему ты считаешь, что тебе нужно вернуться в Эвермор, и знаю, что тебя там ждет. Я сожгу их стадион дотла, прежде чем позволю им снова прикоснуться к тебе.
Если бы его руки снова нормально функционировали, Жан выбил бы из Кевина всю жизнь, когда увидел его в следующий раз. Рене начала переписываться с ним еще в начале января, но Жан ждал две недели, прежде чем ответить на ее веселые вопросы и сообщения. Только когда она сказала «Кевин мне все рассказал», Жан был вынужден прервать молчание. Выяснить, что Рене знает о семье Морияма, было достаточно сложно, но Жан предположил, что Кевин доверился ей из-за ее прошлого. Слышать теперь, что все Лисы знают и не страшатся, было в десять раз хуже. С ними было явно что-то не так, но Жан не мог сказать об этом, не признав, что Кевин прав. И все же ему приходилось гадать, что могло вызвать столь сильное повреждение мозга. Возможно, было что-то в воде на юге? Может быть, отравление угарным газом в Лисьей норе?
— Никто меня не трогал, — сказал Жан, — я получил травму во время схватки.
— Заткнись. Я не требую от тебя признания, — сказал Ваймак,— мне это не нужно, уж точно не в таком виде и особенно не после того, как мне пришлось встречать Нила из аэропорта в декабре. Но мне нужно, чтобы ты понимал, что мы все знаем, и мне нужно, чтобы ты поверил мне, когда я скажу, что мы ввязались в эту борьбу с широко открытыми глазами. Рене знала, чем рискует, отправляясь за тобой. Она сделала этот выбор, зная, кому переходит дорогу, и мы будем с ней, чего бы нам это ни стоило.
— Не ей решать, — сказал Жан, — вы не отправите меня в Эвермор, верните мне телефон. Я сам организую свое возвращение.
— Я выключил твой телефон и положил его в морозилку, — сказал Ваймак, — Он постоянно взрывался уведомлениями, и мне очень надоело слушать его стрекотание. Ты сможешь вернуть его после того, как мы решим, куда двигаться дальше.
— Нет никаких «мы», — настаивал Жан, — Вы не мой тренер.
— Не твой хозяин, ты имеешь в виду.
Жан проигнорировал эту колкую реплику.
— Я – Ворон. Мое место – в Эверморе.
Ваймак потер переносицу в молчаливой попытке набраться терпения.
Жан по наивности решил, что это знак того, что он измотал его, выиграл спор, но тут Ваймак достал из кармана телефон и начал на нем что-то набирать. Он поднес его к уху, чтобы убедиться, что звонок идет, затем переключил на громкую связь и протянул трубку между ними. Жан не стал долго гадать: на звонок ответили уже на втором гудке.
— Морияма.
— Тренер Морияма, это снова тренер Ваймак, — он бросил на Жана понимающий взгляд, и тот с запозданием понял, что напрягся. — Извините, что прерываю вас, но мне нужна помощь. Жан все пытается отказаться от моей заботы и встать с постели. Эбби сказала, что должно пройти еще три недели, прежде чем он сможет даже просто думать о поездке, но Жану нужно услышать стороннее мнение, чтобы успокоить нервы. Не могли бы вы сказать ему, чтобы он сидел, черт возьми, спокойно? Я прошу вас поговорить с ним.
Хозяин не разочаровал, и его ответ был именно таким, каким и ожидал услышать Жан:
— Я уверен, что Моро будет уделять первостепенное внимание своему здоровью. Он знает, как важно его выздоровление для всех нас в Эдгаре Аллане.
Жан услышал скрытое послание: возвращайся домой как можно скорее или страдай от болезненных последствий. Он открыл было рот, но Ваймак опередил его со стальными нотками в голосе:
— При всем уважении, я позвонил вам не за банальностями, — сказал Ваймак, — если бы мне нужна была эта пустопорожняя чушь, я бы купил в долларовом магазине открытку с пожеланиями выздоровления. До его возвращения на поле осталось минимум три месяца. Сейчас он вам ни к чему, а нам не трудно присматривать за ним это время. Скажите ему, чтобы он оставался на месте, пока не навредил себе еще больше. Пожалуйста.
Обида, прозвучавшая в последнем слове, пробила трещины, о существовании которых Жан даже не подозревал. Он не стал зацикливаться на этом, но затаил дыхание в ожидании ответа.
— Ваша беспочвенная враждебность как всегда освежает, — сказал хозяин. — Моро?
— Да, — поправил себя Жан в последнюю секунду, — тренер?
— У тренера Ваймака и так хватает проблем с его собственным командным составом. Делай, что он тебе говорит, и оставайся пока на месте. Мы еще успеем поговорить, когда ты будешь достаточно здоров, чтобы тебя можно было отвезти обратно.
— Тренер, я... Простите, пожалуйста, простите меня, обещаю, я попытаюсь... — линия затихла, но Жан не сразу понял, что звонок сбросили.
Ваймак резким движением пальцев захлопнул телефон, и его костяшки побелели, когда он тщетно пытался раздавить маленькую вещицу в своей большой руке.
— Этому человеку давно пора отправиться в лобовое столкновение на большой скорости.
Он поднял свою кружку, запоздало вспомнив, что она пуста, и забарабанил ногтями по ее боку.
— Это облегчает дело, не так ли? Он знает, что мы держим тебя в плену, и не собирается сопротивляться.
Ваймак искренне полагал, что в этом разговоре он выйдет победителем. Жану хотелось ненавидеть его за наивность, но он так устал.
— Теперь я могу отправляться, — сказал Жан, — отправь меня домой.
Как Ваймак мог выглядеть таким злым и одновременно измученным, Жан не представлял. Он ожидал ответной реакции на свою неблагодарность, но Ваймак лишь сказал:
— Нет.
— Ты не можешь держать меня здесь.
— Ты не уйдешь, — сказал Ваймак, — ты переживешь это, даже если нам придется тащить тебя с воплями и пинками. И прежде чем ты решишь снова подняться с кровати, вспомни, что твой собственный тренер только что приказал тебе оставаться на месте. Ты пока останешься с нами.
Ваймак подождал минуту, поняв, что Жан не собирается ему отвечать, и наконец сказал:
— Я посмотрю, нет ли у Эбби колокольчика или чего-нибудь еще, чтобы мы услышали, если понадобимся тебе. А пока отдыхай как можно больше. Позволь мне самому беспокоиться о твоем тренере. Беспокойся только о себе и ни о чем другом, понял?
Он так легко это сказал, словно Жан мог беспокоиться о себе отдельно от остальных. Этот человек пытался его убить.
— Я спросил, ты понял? — спросил Ваймак, поднимаясь на ноги.
У Жана хватило самосохранения, чтобы хотя бы направить свой полный презрения взгляд на дальнюю стену.
— Да.
По правде говоря, он не был полностью согласен, но Ваймак этого бы не услышал – оставил Жана наедине с мыслями, и у Жана закружилась голова, когда те стали преследовать его. Хозяин приказал ему оставаться на месте, пока Эбби и Ваймак не признают его готовым к поездке, но имел ли он в виду именно это? Был ли это буквальный приказ или он рассчитывал, что Жан найдет дорогу домой независимо от него?
Жан осторожно пощупал колено, но одного легкого нажима кончиками пальцев было достаточно, чтобы зрение снова поплыло.
Через несколько минут появилась Эбби с кухонным таймером и маленьким стаканом, наполовину наполненным водой.
— Колокольчика я не нашла, но ты можешь заставить сработать таймер, — сказала она, устанавливая его в пределах досягаемости.
Она протянула ему воду и держала стакан до тех пор, пока не убедилась, что он возьмет его:
— Он невероятно громкий, поэтому мы обязательно услышим, в какой бы точке дома мы ни находились. Пользуйся им, хорошо? Если тебе скучно, если ты проголодаешься, если тебе станет больно – все, что угодно. Дэвид уже вышел за шортами и боксерами, но если ты вспомнишь что-то еще, дай мне знать, и я напишу ему.
Она немного подождала, пока он подумает над этим, и только потом достала из кармана упаковку таблеток. Когда он не протянул руку, чтобы взять их, она вытряхнула две капсулы на кровать рядом с ним.
— Это поможет тебе заснуть. Чем больше ты отдыхаешь и чем меньше двигаешься, тем лучше.
— Что с моим коленом? – спросил Жан.
— Ты повредил его во время схватки, — холодно напомнила ему она, прежде чем произнести реальный ответ. — Ты растянул связки.
Ваймак говорил об этом не для того, чтобы сдержать хозяина. Из-за травмы колена и ребер Жан выбыл из строя до середины лета. Хозяин убрал бы его из стартового состава за это, а Рико избил бы его за то, что он не смог соответствовать номеру на его лице. Ему станет лучше как раз к тому времени, когда его снова начнут раздирать на части. Жан поднял таблетки.
— Оставь упаковку у меня.
— Ты же понимаешь, что я не могу, — сказала она и оставила Жана наедине со своими мыслями.