монолог

Не сказкой детство в двери постучалось,
Не пеньем птиц под окнами весной.
В нём гарью, водкой, болью всё смешалось,
И каждый вечер спорил с тишиной.
За тонкой стенкой - крики и проклятья,
Бутылок звон, осколки на полу.
Ребёнок ждал не праздника, не счастья -
Лишь чтоб рассвет развеял эту мглу.
Она ещё не знала слов «тревога»,
Не знала, как рождается беда.
Но различала поступь у порога,
С которой в дом входила темнота.
Чуть скрипнет дверь - и сердце замирает,
Как пойманная птица под рукой.
Ещё замок привычно прогремит - и знает:
Сегодня вечер снова будет злой.
По звуку ключ повернётся осторожно -
И воздух станет вязким, как смола.
Она поймёт без слов и без вопросов:
Опять беда за матерью пришла.
Ещё секунда - запах перегара,
Чужие лица, хриплый пьяный смех.
И дом, где так мечталось жить недаром,
Вдруг превращался в место новых бед.
Потом - тяжёлый крик. Потом посуда.
Потом удар, звенящий до костей.
И каждый раз ей верилось, что чудо
Сегодня всё же постучит в их дверь.
Она сидела тихо под кроватью,
Сжимая кулачки до немоты.
И всей душой мечтала лишь не стать ей
Той, на кого обрушатся кнуты.
Хотелось стать невидимою тенью,
Пылинкой на оконном полотне.
Чтоб только не услышали дыханья,
Чтоб только дверь забыли в тишине.
Но ночь текла мучительно и длинно,
Неся в себе и брань, и звон стекла.
И тишина, что приходила следом,
Страшнее самой ссоры ей была.
Она лежала, глаз не закрывая,
Пока в окне не занимался свет.
И думала с тревогой, замирая:
«Неужто завтра будет так же?..»
Не понимала: в чём её вина-то?
За что рука взлетает вновь и вновь?
Когда тебя карают без возврата,
Ты забываешь верить в доброту.
Она росла не куклами, не сказкой,
Не шёпотом вечерней тишины.
Её учили жизнь суровой лаской
Чужие крики с тёмной стороны.
Она училась скрипом старой двери
Угадывать, какой наступит день.
По звуку шага разучилась верить,
Что может дом укрыть её, как сень.
Когда ключом касались старой скважины,
В груди всё стыло, будто зимний лёд.
И сердце, словно маленький заложник,
Заранее встречало новый гнёт.
То мать исчезнет, будто растворится,
Оставив дом на день или на два.
То вновь придёт с потухшими глазами,
Где вместо нежности жила беда.
Она не знала, что такое детство,
Где мать целует сонное чело.
Где можно, засыпая, безмятежно
Поверить: дома тихо и тепло.
Болела часто. Молча. Терпеливо.
Привыкла жар скрывать от всех вокруг.
- Опять хвораешь? - бросит мать лениво, -
И отвернётся, не коснувшись рук.
Порой всю ночь огонь горел под кожей,
В висках стучал горячечный набат.
Но было страшно разбудить кого-то -
За помощь тоже можно получить удар.
Не только боль ребёнка убивала,
Не только крик и пьяный шум ночей.
Страшнее было то, что не звучало:
- Не бойся... Я с тобою... Всё пройдет...
Никто не гладил волосы спросонья,
Не укрывал дрожащие плечи.
Лишь ночь, как будто чёрная бездонность,
Гасила в доме слабые лучи.
И день за днём душа её смирялась,
Не потому, что боль была легка.
Она всё меньше чуда ожидала,
Взрослея раньше каждого ребёнка.
Когда особенно бывало страшно,
И дом дрожал от брани и вина,
Она искала угол самый тесный,
Где боль чужая будто не слышна.
Был туалет. Потёртая защёлка.
Холодный кафель. Тусклый свет лампад.
И теснота казалась ненадолго
Надёжней всех распахнутых палат.
Она входила тихо, затаённо,
Чтоб скрипом двери не навлечь беды.
И каждый раз ей чудилось смущённо:
Здесь Бог услышит шёпот темноты.
Вставала на колени. Очень робко.
Ладони, словно крылья, у груди.
И так молилась, будто каждой просьбой
Могла несчастье от семьи отвести.
- Господь... прошу... пусть мама не запьётся...
Пусть не придёт сегодня никакой...
Пускай она хоть раз мне улыбнётся...
Пускай вернётся в этот дом покой...
Мне ничего не надо... слышишь, Боже?
Ни кукол, ни красивого платья.
Лишь сделай так, чтоб вечером, быть может,
Не повторилось всё опять... опять...
Пусть перестанет громко хлопать дверью.
Пусть не кричит до самого утра.
Я обещаю... честно... буду первой...
Во всём хорошей... только бы она...
Я буду тихой. Очень-очень тихой.
Не стану плакать, даже если боль.
Лишь сделай так... чтоб мама снова стала
Такой, какой была она со мной...
Она ждала.
Не чуда.
Лишь ответа.
Хоть лёгкий вздох в холодной тишине.
Хоть лучик света среди ночи где-то.
Хоть каплю мира в детской глубине.
Но за стеной опять гремела ссора.
Бокал звенел. Срывался грубый мат.
И каждый крик, пропитанный позором,
Был громче всех её немых утрат.
Она сидела, вздрагивая плечом,
Считая каждый выкрик за стеной.
И думала: «Наверное... не слышит...
Наверно... Богу трудно быть со мной...»
Но всё равно на следующий вечер,
Когда сгущалась за окном беда,
Она опять спешила в угол тесный,
Где теплилась последняя мольба.
Не рухнул мир в единое мгновенье,
Не грянул гром, не дрогнул небосвод.
Лишь день за днём немое отдаленье
Росло в душе, как медленный уход.
Она ещё входила в угол тесный,
Где прежде прятала свою мольбу.
Но становились тише шёпот детский
И реже взгляд взлетал к Нему, вверху.
Всё реже складывались для молитвы
Ладони, что дрожали в полутьме.
И сердце, утомлённое от битвы,
Всё меньше доверяло тишине.
Она ждала.
Неделю.
Месяц.
Годы.
И каждый вечер был похож на тот:
Бутылки звон. Разбитая посуда.
И крик, что вновь вонзался в потолок.
Никто не шёл.
Никто не открывал ей
Ту дверь, что так ждала её душа.
И даже свет, мерцавший над иконой,
Казался лишь дыханием огня.
Однажды, встав с холодного колена,
Она взглянула молча в темноту.
И не сказала больше:
- Где Ты?
Вероятно,
Потому что больше не ждала.
Не потому, что злилась на Всевышнего.
Не потому, что прокляла Небеса.
А потому, что детское сознание
Решило:
«Значит... Бога нет...»
Не вслух.
Без слёз.
Без горького признанья.
Без спора с тем, кого нельзя винить.
Она лишь перестала возвращаться
Туда, где так училась говорить.
И стало пусто.
Тише.
Безнадёжней.
Не потому, что сделалось темней.
А потому, что в мире не осталось
Того, к Кому бежать среди ночей.
С тех самых пор всё сделалось иначе.
Не тише дом. Не ласковей судьба.
Но больше не срывался детский плач
Туда, где прежде теплилась мольба.
Она уже не пряталась в уборной,
Когда в квартире начинался крик.
Не складывала маленьких ладоней,
Не поднимала к потолку свой лик.
Она сидела молча у кровати,
Поджав к груди дрожащие колени.
И слушала, как в доме вместо счастья
Опять хозяйничали страх и тени.
Казалось ей: весь мир давно устроен,
Чтоб сильный слабых мог легко ломать.
Одним - любовь, объятия, покой,
Другим - всю жизнь пощёчины считать.
Она не злилась.
Сил уже не стало.
В душе осела тихая зола.
И только боль, что столько лет пылала,
Теперь безмолвной тяжестью легла.
Она всё реже видела улыбку.
Всё реже смех рождался на губах.
И даже солнце за оконной рамой
Не согревало стынущий очаг.
Когда другие дети шли навстречу
Домам, где ждали ужин и тепло,
Она тянула время бесконечно,
Чтоб только не идти туда, где зло.
Она бродила медленно по парку,
Считала листья, падавшие вниз.
Ей очень не хотелось возвращаться
Туда, где каждый вечер - словно риск.
Она завидовала тихо, без обиды,
Не платьям, не игрушкам дорогим.
А тем, кого встречали у порога
Простым вопросом:
- Как прошёл твой день, родным?
Ей снилось иногда, что всё иначе.
Что мама гладит волосы рукой.
Что дома пахнет хлебом, а не водкой.
Что можно наконец найти покой.
Но утро беспощадно возвращало
В тот мир, где сказка кончилась давно.
И сердце понемногу привыкало
Не ждать уже от жизни ничего.
Так незаметно детство уходило.
Без выпускного. Праздничных речей.
Его не время - горе торопило,
Делив ребёнка с болью на ничей.
Она взрослела вовсе не годами,
Не книгами, не школьною скамьёй.
Её взрослили долгими ночами,
Где страх ложился рядом с головой.
Пришла весна. Потом промчалось лето.
За ними осень сбросила листву.
Но в маленьком израненном сердечке
Не прибавлялось света и тепла.
Она жила.
Училась.
Улыбалась.
Порой смеялась громче остальных.
Но только смех тот был похож на маску,
Что прячет боль от взглядов посторонних.
Никто не знал, как трудно просыпаться,
Когда не ждёшь от нового добра.
Когда и утро кажется напрасным,
А ночь страшит сильнее, чем вчера.
Однажды, поздним вечером, в квартире
Опять бушевали водка, крик и злость.
Она сидела молча в тёмном мире,
Где всё родное словно разошлось.
И вдруг подумалось совсем спокойно,
Без слёз, без крика, без борьбы внутри:
«А если завтра не проснусь однажды...
Заметит это кто-нибудь?.. Скажи...»
Не смерть манила.
Нет.
Конца хотела
Той боли, что не отпускала грудь.
Хотелось лишь, чтоб сердце онемело,
Чтоб наконец спокойно отдохнуть.
Она смотрела в чёрное окошко.
Там город жил, не ведая о ней.
Светились окна.
Кто-то пил с семьёю чай.
Кого-то мама укрывала потеплей.
И ей впервые стало так тоскливо,
Что даже плач покинул навсегда.
Когда душа страдает слишком долго,
Порою высыхает и слеза.
Она сидела долго.
Очень долго.
Не слыша больше криков за стеной.
Как будто мир внезапно стал далёким,
Закрытым непроницаемой стеной.
И в этой тишине родилась мысль,
Что обожгла сильнее всех обид:
«Наверное... меня совсем не любят...
Наверное... никто не защитит...»
Она не знала - эта мысль неправда.
Она не знала - впереди года,
Где встретятся хорошие однажды
Людские души, полные тепла.
Но детство не умеет видеть дальше,
Чем нынешняя боль и этот час.
Ребёнок верит только настоящему.
И настоящим был один лишь страх.
Ночь отступила. Медленно. Несмело.
Рассвет коснулся сонного стекла.
Она сидела молча, онемело,
Как будто вместе с ночью умерла.
Не стало легче.
Боль не отступила.
Не стихли крики в памяти её.
Но что-то хрупкое ещё хранило
Под грудью тихо сердце горячо.
Шли дни за днями. Серые, пустые.
Без громких слов. Без радостных вестей.
Лишь календарь листал страницы жизни,
Не становясь ни ласковей, ни светлей.
Она вставала.
Шла привычной тропкой.
Учёба. Дом. И снова тишина.
Казалось, жизнь свернулась в узкий кокон,
Где каждый день похож был на вчера.
Потом пришли другие испытанья.
Не громче тех, что помнила душа.
Но каждое небрежное признанье
В ней отзывалось эхом малыша.
За годом год менялись адреса,
Чужие стены, комнаты чужие.
Но не менялись колкие слова,
Что оставляли шрамы болевые.
То бабушка сурово повторяла:
- Не так сидишь. Не так глядишь. Не стой. -
И каждое случайное замечанье
Казалось новой трещиной живой.
То мать устало бросит, проходя:
- Опять всё не так... Когда же повзрослеешь?.. -
И девочка, не споря, уходя,
Всё меньше в собственную верила надежду.
Ей говорили:
- Толстая... Смешная...
Ну кто тебя полюбит вот такой?
И, к зеркалу всё чаще подходя,
Она искала взгляд совсем другой.
Хотелось стать незримой и красивой,
Чтоб хоть тогда услышать: «Ты нужна».
Но отраженье молча говорило,
Что до любви дорога не видна.
И всё же где-то, очень глубоко,
Куда ещё не добралась утрата,
Жило упрямо тёплое зерно,
Не требуя награды и возврата.
Оно не гасло вопреки ненастью,
Вопреки словам, что били без ножа.
Как будто кто-то бережно и властно
Хранил живую искру у сердца.
Но, вопреки всему, она не гасла.
Не научилась молча принимать.
В ней что-то не давало безучастно
Любую боль покорно оправдать.
Она кричала.
Плакала.
Спорила.
Доказывала правду до конца.
И каждый раз, когда ей было горько,
Не прятала заплаканного лица.
Она могла, распахивая двери,
В холодный вечер выбежать во двор.
Не убегая прочь от этой жизни -
А чтобы боль заметил хоть кто-то.
Она шагала быстро, не скрывая
Обиды, что сжимала ей виски.
И думала:
«Неужто неужели
Никто не видит этой пустоты?..»
Ей так хотелось, чтобы вслед окликнул
Хоть кто-нибудь:
- Вернись... Не уходи...
Но дверь молчала.
Дом стоял недвижно.
И только ветер путался в груди.
Она бродила долго по аллеям,
Пока совсем не прятался закат.
И каждый раз надеялась несмело,
Что дома всё изменится назад.
Но дома ждали те же разговоры.
Тот самый взгляд. Всё тот же холод рук.
И сердце, утомлённое от споров,
Сжималось вновь в привычный тесный круг.
Она дралась не только за себя.
Она дралась за право быть любимой.
За право знать, что можно, уходя,
Не чувствовать себя всегда повинной.
Она боролась вовсе не со взрослыми.
Не с матерью. Не с грубостью речей.
Она сражалась с мыслью невозможной:
«Наверно... я не стою быть ничьей...»
Но как бы жизнь её ни прижимала,
Как ни пыталась волю надломить,
В душе упрямо что-то отвечало:
- Нет.
Я ещё буду жить.
Не потому, что стало вдруг не больно.
Не потому, что кончилась гроза.
А потому, что сердце, хоть невольно,
Не соглашалось опустить глаза.
Так день за днём, сквозь слёзы и потери,
Она училась не себя жалеть.
Она училась даже в полной темени
Искать причину заново гореть.
Шли годы. Боль не сделалась слабее,
Но научилась тише говорить.
И всё, что прежде жгло её сильнее,
Учило сердце чувствовать... и жить.
Она всё чаще, проходя по школе,
Ловила чьи-то прячущиеся глаза.
И понимала без чужих историй,
Что за улыбкой тоже есть слеза.
Она узнала этот взгляд однажды.
Он жил когда-то в собственных глазах.
Так смотрят дети, потеряв надежду,
Привыкшие расти в своих слезах.
Когда весь класс шумел на перемене,
Смеялся громко, спорил ни о чём,
Она всегда замечала тех, кто в тени,
Кто молча оставался за окном.
Того, кто ел один в углу столовой.
Кто прятал руки в длинных рукавах.
Кто вздрагивал от окрика любого,
Как будто жил в невидимых цепях.
Ей не нужны были чужие тайны.
Она не лезла в душу сгоряча.
Но знала: если сердце так молчало,
То, значит, боль в нём слишком горяча.
Она садилась рядом ненароком,
Не нарушая хрупкой тишины.
Не задавала трудных, громких вопросов,
Не требовала чьей-то откровенности.
Порою достаточно простого слова.
Порою - просто рядом помолчать.
Ведь тот, кто сам однажды ждал спасенья,
Умеет цену тишине узнать.
Ей говорили:
- Ты такая добрая...
С тобой легко становится дышать...
Она лишь улыбалась виновато,
Не зная, что на это отвечать.
Никто не видел, сколько было ночи
За этой удивительной душой.
Что каждый луч тепла, подаренный другому,
Когда-то был её самой мечтой.
Она не стала жёстче от ударов.
Не научилась злом платить за зло.
Она несла сквозь годы эту рану,
Но сердце человеческим осталось.
И всё сильней в душе жила надежда,
Пускай ещё неясная самой:
Однажды стать для чьей-нибудь тревоги
Тем взрослым, что подарит ей покой.
Не громким словом. Не пустым советом.
Не жалостью, звучащей свысока.
А человеком, рядом в трудный вечер,
Который скажет тихо:
- Всё. Пока...
Шли годы. Незаметно, понемногу.
Всё дальше оставался детский плач.
Но память не забыла ту дорогу,
Где каждый день казался неудач.
Она мечтала стать врачом для судеб,
Не тем, кто лечит тело от огня.
А тем, кто боль чужую не осудит,
Кому доверят душу, не тая.
Ей виделось: однажды кто-то скажет
О том, что прятал долгие года.
И лишь бы рядом оказался человек,
Который не отвергнет никогда.
Но страх шептал:
- А если не сумеешь?
А если снова сделаешь не так?
Ты столько лет сама искала берег,
Как поведёшь другого через мрак?
Она мечту не предала.
Нет.
Просто
Сложила бережно до лучших дней.
И выбрала дорогу, где однажды
Свет сможет зажигать в глазах детей.
Теперь она студентка.
День за днём -
Конспекты. Пары. Сессии. Зачёты.
Она идёт своим большим путём,
Неся в ладонях будущей работы.
Она ещё не знает, что однажды,
Войдя впервые в светлый школьный класс,
Увидит чей-то взгляд такой же жаждущий,
Каким когда-то был её рассказ.
Быть может, тихий мальчик с задней парты,
Что вздрагивает, если крик вокруг.
А может, девочка, смеющаяся громко,
Чтоб скрыть тоску от любопытных глаз.
Она ещё не знает этих судеб.
Не знает их имён и голосов.
Но сердце почему-то без ошибки
Уже умеет слышать боль без слов.
Она не станет спрашивать прилюдно,
Не выставит чужую боль на свет.
Она поймёт, что раненному сердцу
Порой нужнее тишина, чем совет.
Она не станет торопить признанье.
Не спросит:
- Что случилось? Расскажи.
Она сначала просто будет рядом,
Чтоб дать ребёнку заново ожить.
Ведь есть слова, которые не лечат.
Есть жалость, что больнее, чем беда.
Но есть присутствие простого человека,
Который не уйдёт... и всё.
Тогда...
Быть может, годы спустя кто-то вспомнит
Не дату, не учебник, не тетрадь.
А ту учительницу, что однажды
Не стала осуждать, а стала ждать.
Которая однажды, после уроков,
Не задавая лишних, громких фраз,
Увидела за детскою улыбкой
Тот самый страх, знакомый ей не раз.
И, может быть, тогда на целом свете
На одного счастливей станет путь.
Поскольку есть на свете те, кто в детстве
Решил не мстить...
А жизнь кому-то вернуть.
Не подвигом.
Не громкими словами.
Не чудом, снизошедшим с высоты.
А тем, что рядом в самый страшный вечер
Сумеет тихо произнести:
- Я вижу тебя.
Ты не один.
Я рядом.
И сколько б ни пришлось ещё пройти,
Запомни:
Даже после самой долгой ночи
Есть люди,
Что помогут
вновь
жить.8