Глава 1
Дыхание было тяжёлым. Грудь постоянно вздымалась и опускалась, лёгкие горели, пытаясь собрать как можно больше воздуха. Она бежала так, как будто кто-то хотел забрать её туда, откуда не возвращаются. Постоянно оглядываясь, но не видя ничего, кроме тьмы, она продолжала бежать, не зная куда, веря в спасение. Ощущение присутствия чего-то инородного, странного и до боли опасного не отпускало её. Собственная тяжёлая тень преследовала её, не позволяя ни на секунду ослабить бдительность. Она знала. Там будет страшно. Больно. А самое главное — там нет спасения.
Так думала та, кто впоследствии выжила и выбралась из собственного ада под названием «Белка». Или думала, что выбралась. Что же было дальше? Не поддаётся описанию. Её похитили. Почти убили. То, что выглядит как кошмар во сне, пришло лично, наяву, без приглашения. Не просто так, а с конкретной целью. Забрать то, что давно умерло. Её. Ту, кто его не знала. Не видела. Не слышала. И даже не знала, что произойдёт, что будет с ней и как обернётся эта встреча в будущем. Он не только физически, но и психологически ломал в ней то, что когда-то было живо и радовалось жизни. Он привязал её к себе невидимыми верёвками, которые невозможно ни перерезать, ни сжечь, ни размотать этот узел, соединяющий их мёртвым грузом. Он сломал окончательно то оставшееся, как хрусталь, тело. Став сосудом для тяжёлых, отрывистых и очень больных воспоминаний, оно стало разбитым стеклом, постоянно режущим владельца своим присутствием, не позволяя зажить и оставляя только новые шрамы.
— Эх... снова потерялась тут... — говорит тихим спокойным голосом девушка, знавшая это место практически с рождения. Но какого рождения? Остаётся под большим вопросом.
Зазеркалье. Или же просто комната со множеством зеркал. Одних и тех же, но разных форм, размеров и отражений. Она заглянула в маленькое круглое зеркало с одной сплошной трещиной, и та не мешала увидеть, как маленькая девочка с тёмными кудряшками, шести лет на вид, прячется под кроватью, не допуская ни единого звука. Она прижимала маленькие ладошки ко рту, к глазам проступали слёзы. Не удавалось им скатиться по щекам: она вытирала их рукавами тёмно-синего платья, которое, очевидно, было ей велико. На вид это выглядело как обычные «прятки». Но что было на самом деле — никто не знает, кроме неё самой.
Перейдя к прямоугольному разбитому зеркалу в человеческий рост, в котором довольно сложно было что-то разобрать: можно было увидеть только силуэты. Были ли это люди, животные или, возможно, что-то ещё хуже и неприятнее? Знало только само зеркало. Но цвета, отражённые в нём, заставляли всё тело напрячься. Красно-бордовые рамки образовывали неподвижный пласт в нижней части живых фигур. Они сочетались с каким-то движением в самом зеркале. Но звуки, исходившие от него, заставляли напрячься даже больше, чем предполагаемое отражение в нём. Тихие всхлипы. Звук точения какого-то ножа. Или, точнее, лезвия. Он был одновременно великолепный и пугающий. Чувствовалась рука человека, который много лет делал это тщательно. Также вдалеке слышался костёр. Трудно утверждать наверняка, можно лишь предположить, что на самом деле это было. Возможно, хорошо, что зеркало разбито настолько, что невозможно разглядеть в нём ничего такого, что могло бы шокировать и заставить потерять дар речи.
Как оно выглядело и что же из себя представляло? Собственное подсознание? Затерянные воспоминания? Или же показывало потаённые желания человека, вошедшего в него и не имевшего возможности найти выход, которого в этом месте просто не существует.
— Эй, может, хоть ты в моей голове не будешь разговаривать? Я-то и так всё это знаю, уже в который раз тут. И хватит выставлять моих тараканов на всеобщее обозрение — вы представляете, они стесняются! — сказала Лана в пустоту, которая вообще не собиралась поддаваться на провокации и продолжала свой рассказ как ни в чём не бывало.
— Ладно... пойду дальше, что там у меня ещё осталось посмотреть? — девушка двинулась дальше с той же уверенностью в том, что ничего нового она не увидит и не услышит. Ведь изучила это место настолько, что знала, как свои пять пальцев.
***
— Начало сессии: 15:00, окончание: 16:15, — сказал мужчина средних лет в простой красной маске, закрывавшей половину лица, глаз не было видно. Но взгляд, устремлённый на обнажённую девушку, лежавшую перед ним, не скрывал голодного, жестокого и открытого желания — сломать её, обладать ею и контролировать так, чтобы ни одной посторонней мысли не возникло в её голове.
Мужчина был один, в строгом чёрном костюме, как для деловых встреч. Также на нём были кожаные перчатки тёмно-багрового оттенка, напоминающего красное вино. Он никогда их не снимал, только менял время от времени. Волосы были цвета тёмной бронзы, зализаны назад, чтобы не мешали дальнейшей игре. На ногах были надеты чёрные оксфорды, натёртые до такого блеска, что можно было увидеть в них собственное отражение.
— Ты готова?
В ответ была тишина. Был слышен лишь тихий звук цепей и приглушённое мычание, от которого побежали мурашки. Не у человека, стоящего перед ней, а у тех, кто бы увидел то, что он сделал с ней и будет продолжать делать. С её согласия, не подверженного сомнению. Но мужчина считает, что оно ему и не нужно, ведь она его заложница. Как вещь. Которую можно купить, разорвать, выкинуть. Довести до такого состояния, что он не смог бы воспользоваться ею снова. Но он пользовался. Много раз переходил грань, которая была стёрта давным-давно. Он так поступил не только с ней. Каждый, кого он хотел заполучить, становился его заложником. Точнее, добровольцем, думающим лишь о том, что его можно «изменить». Заканчивалось это выгодно. Для него.
Такие люди не меняются. Те, кто пытался его приструнить, оказались на её месте. Даже хуже. К ним не было пощады. Лишь удовольствие от действий, совершаемых в их сторону. И ещё больше боли, причинённой не только телу, но и разуму, от которого мало что осталось. Из них выжималось всё, что только возможно, — и это было за гранью человеческого понимания.
Взглянув на простые механические часы, он произнёс вслух:
— Сколько уже времени... — 18:00! — с какой неохотой и усмешкой произнёс мужчина, не пытаясь скрыть свои искренние эмоции.
— Замучил я тебя. Что же ты мне не сказала, дорогая? — обратился он к девушке, ряспятой на кресте и плотно привязанной к нему веревками.
У неё на глазах была кожаная чёрная маска, сквозь которую не проникал ни луч света, ни даже тени. Во рту находился небольшой силиконовый кляп красного цвета, сочетающийся с её тёмными длинными кудрями, которые были в большем смятении чем их хозяйка. Весь — подбородок, шея — была покрыта её слюной, которая продолжала течь, не позволяя коже ни на секунду просохнуть. Кожа оставалась влажной до такой степени, что девушка уже привыкла к этим ощущениям — бесконечной влаге и холоду. Руки были привязаны к кресту плотной верёвкой, не предназначенной для такого рода вещей. Запястья давно стёрты до крови, шрамы напоминали о том, что это был не первый раз в таком положении. Кожа перестала восстанавливаться и заживать. Ноги также были привязаны, но к нижней части, той же самой верёвкой. Она находилась в позе звезды — к сожалению, не победной, а поражённой и сломленной. Слёзы уже давно высохли в глубине души. Но в теле всё ещё были видны признаки жизни — ими были слёзы, после которых привычно оставался сладкий след. Это было её условной надеждой — слёзы были не солёными, а сладкими. Плюсов от этого не слишком много. Но они переставали быть горькими в такие моменты, как сейчас. Стали небольшим спасением и признаком того, что она всё ещё жива.