часть единственная

Темный сырой переулок встретил меня зловонием дешёвого антисептика и мокрых тряпок. Фонарь дрожал, как рука наркомана. Под ногами — ледяная каша, перемешанная с тем, что раньше было снегом, и с тем, что никогда не должно было выходить из человеческого организма.

Я брёл наощупь, как слепой. В голове — белый шум, с примесью голосов. Один из них хрипел, что я всё правильно делаю. Второй смеялся. Третий просто молчал, и именно он пугал больше всего.

Маниакально-депрессивный психоз — так написали на бумажке, которую я разорвал и съел. Бумажка была официальная, с гербом, выдана психиатром в поликлинике №48. После третьего приёма он перестал поднимать глаза и стал звать меня на вы. Я воспринимал это как уважение.

В животе жгло — не от голода, нет. От той самой желчи, что давно стала моей персональной кислотой. Она выжигала дыру, и в эту дыру стекали остатки прошлого — лица, запахи, звуки. Особенно запахи. Особенно — запах дешёвой табачной бумаги и женских духов с рынка.

Я кашляю — опять кровь. Это уже не новость. Простыня подо мной давно пропитана потом, как воспоминание пропитано виной. Я не стираю её. Пусть останется как карта тела, как летопись моей медленной эрозии.

Третью ночь подряд я слушаю, как ветер скребёт в форточку. Я лежу, не двигаясь, и ощущаю, как сквозняк обнимает меня. Почти нежно. Эта ночь — как все предыдущие. Я знаю её структуру, как узор трещин на потолке.

И знаешь, это даже устраивает меня. Такой расклад. По крайней мере, он честный.

Я сегодня выходил к туберкулезному диспансеру, на окраине. Он как музей для мёртвых легких. На ступенях — чьи-то забытые бахилы. Скомканные, жалкие. Бахилы — это единственное, что здесь ещё похоже на человека.

Пока шёл назад — заглянул в люк. Сточные воды Москвы, как портал. Я спустился. Здесь тихо. Сыро. И отрешённо. И небо не видно.

Отсюда я и пишу тебе. Из подземных катакомб. Из логова беспамятства. Из своего нового дома. Я не знаю, сколько времени прошло. Может, неделя. Может, год.

Передаю привет всем, кто ещё держится за иллюзию, будто жизнь — это подъём. Это не подъём. Это скольжение. Грязное, вязкое, но тем не менее , честное.

Встретимся на дне, дорогая.

Я иду всё глубже. Лестницы давно закончились, теперь только ржавые трубы да гул воды, как чужое дыхание. Каждый шаг отдаётся эхом, будто кто-то шагает рядом. Я иногда оборачиваюсь, улыбаюсь и шепчу твоё имя. Думаю, тебе приятно, когда я помню о тебе вслух.

Я нашёл старый вагон — без колёс, проржавевший, вросший в землю, как кость в мясо. Внутри — сорванные сиденья, какие-то тряпки. Я устроился там на ночь. Под светом фонарика стены выглядели почти живыми — потёки ржавчины словно складывались в буквы. И знаешь что? Я прочёл среди них твоё имя. Это был знак. Ты ведь оставляешь мне знаки, правда?

Я верю, что дальше, в этих катакомбах, где кончается воздух и начинается тишина, — там ты ждёшь. Сядешь рядом, коснёшься рукой. Я снова почувствую твои волосы, пахнущие теми самыми духами с рынка. Я несу тебе этот запах в памяти, как дар.

Иногда в темноте я слышу голоса. Они шепчут, что тебя нет, что всё это бред, что ты гниёшь уже десятый год в земле. Но я смеюсь. Потому что я знаю: они врут. Ты просто ушла глубже. Ты ждёшь меня.

Сегодня ночью я нашёл дверь. Металлическую, с кривой ручкой. Она закрыта, но это неважно. За ней — ты. Я это чувствую. Завтра попробую открыть.

Жди меня ещё немного. Я почти пришёл.

Я всё-таки вышел обратно. Подъём из подземелья дался тяжело, как будто кто-то держал меня за ноги. Когда я выбрался в город, глаза резанул свет. Но это был не свет — а его жалкая имитация. Солнце, как лампа в морге: холодное, мёртвое, фальшивое.

Люди вокруг двигались куда-то, суетились, но в каждом шаге я видел пустоту. Их лица были натянуты, как театральные маски, а улыбки казались разрезами на коже. Я пытался разглядеть в них дыхание — живое, настоящее, — но не нашёл. Все они выглядели так, будто уже давно похоронены, просто кто-то забыл засыпать могилу.

Я прошёл по проспекту — и почувствовал запах. Сильнее, чем табак, сильнее, чем бензин и мусорные баки. Это был запах разложения.

Он исходил не от помоек, не от подворотен. Он исходил от самих улиц, от асфальта, от домов. Город сам гнил.

На площади я увидел мужчину, который кормил голубей. Его рука двигалась механически, словно шарнир. Голуби клевали хлеб, но и они были странные — глаза пустые, как бусины, движения резкие, как у поломанных игрушек. Я понял: всё здесь — муляж. Кукольный спектакль для тех, кто ещё верит.

Я не задерживался. Шёл дальше, всё дальше, и дальше, к тебе. Я шел, пока не почувствовал знакомый холод. И когда шум города начал стихать, я увидел впереди кованые ворота. Чёрные, ржавые, с надписями, которые стерлись, как память. Кладбище.

Я остановился у входа. Сердце билось ровно, спокойно, будто оно давно знало, что дорога приведёт именно сюда. И в этом была честность. Настоящая.

Я шагнул за ворота. Кладбище встретило меня тишиной, которая оказалась тяжелее любого шума города. Только вороны кричали изредка, будто комментировали мои шаги. Их голоса рвали воздух, и каждый карк звучал как насмешка или как предупреждение.

Я шёл медленно, между плитами и крестами, и чувствовал, как земля под ногами будто дышит. Она тянула вниз, липла к ботинкам, втягивала меня в себя. Казалось, почва узнала меня и решила принять — ещё до того, как я попросил. Но я не сопротивлялся. Это был правильный путь.

Могилы тянулись рядами, каждая со своей историей, с чьим-то концом. Я не читал имён. Мне нужен был только один. Я шёл прямо, и чем дальше, тем яснее становилось: я приближаюсь.

И вот она — твоя могила. Камень, наклонённый чуть вбок, трещина посередине. Я провёл пальцами по холодной поверхности и почувствовал, как дрожь прошла по телу. Словно ты ответила. Словно всё это время я и правда шёл к тебе.

Рядом была свежая яма. Земля ещё мягкая, рыхлая, как дыхание. Гроба в ней не было — только пустота, ждущая меня. Я спустился вниз, лёг на спину и посмотрел в небо. Вороны кружили сверху, черные силуэты на сером фоне.

Я протянул руку в сторону твоего камня и улыбнулся. Теперь между нами нет города, нет стен, нет этих масок вокруг. Теперь мы ближе, чем когда-либо.

Я закрыл глаза и позволил земле укрыть меня своим холодом.

Встретимся здесь, дорогая. Навсегда.