Я проснулся, а меня хоронят

Я проснулся в гробу. Спасибо, что открытом. Как-то даже сначала не додумался, что здесь кроватки моей нет; глазки шире – а тут небо и слева что-то коричневое. Присмотрелся: крышка гроба. Адекватный человек в такой ситуации, ну, как минимум, не бывает, как максимум – не лежит мирно-тихо.

Вскочил. Молниеносно выпрямил спинку, глаза уже дёргались, помню, правой рукой я схватился за гроб. Сидел и всматривался. Вокруг было какое-то поле, но ещё не кладбище, где, вероятно, мне следовало бесконечно лежать в этой коробке. Странно, что со мной прощались на природе, обычно такие церемонии проводят в помещениях, сам я на сие мероприятиях не присутствовал, а по телевизору их видел. Получается, мои похороны у меня первые; мотивационно...

Впереди я видел много столов, заваленных тарелками и едой. Сволочи, жрали то, что сам при жизни я очень любил. Ну, я жив, но в контексте для них – нет; неважно. При этом, когда мне хотелось этой еды, хоть одного из блюд, кои увидел, ответом слышал чуть ли не мат и «это невкусно», «слишком дорого», «как ты вообще ешь такое?» да прочее. Посуда была грязная, уже поели, кажется, хотя многое осталось.

На себя я поглядел сразу после оценки «невесёлого банкета». Испугался! За каким ухом решили меня похоронить в костюме для работы? Чтоб я в гробу вспоминал бесконечные заказы и беспомощных коллег? Видел хорошо: рубашка белая (как обычно, помятая), мой чёрный пиджак, такого же цвета брюки, тысячу раз много чем и где запачканные возле ремня, – эдак планировали закопать. Хоть волосы причёсанные были, чувствовал, каштановые локоны в порядке.

Прийти в чувства полноценно я не успел, меня испугали криком. Заорала какая-то писклявая малолетка. Ушко резало правое, туда голову и надумал повернуть. А там вообще сериал! Ну, актёрский состав, наверное, короче, все те были, кого я знал; оделись траурно, понятное дело. Некоторые, язык еле повернулся, родственнички, с работы дяденьки, одна коллега оттуда же, лучший друг и кричавшая, да, это была она, моя бывшая. Разница – всего пять лет, а ощущение, что она младше на все пятнадцать. Мне двадцать три. «Было», но «продолжалось»; неважно.

– Чё? – пытался я заговорить. – вы идиоты совсем? Зачем в гроб меня засунули? А если б не проснулся? Бошкой думать надо!

Бывшая заревела. Её обняла моя тётка. Все другие молча стояли и с явным ужасом в глазах смотрели на меня.

– Ты зачем её обнимаешь? – придрался я к тётушке. – всегда же мне в уши «пела», что прикасаться к ней не можешь, потому что распутница!

– Феденька... – дрожа и чуть не плача, произносила тётка. – Фёдор... милый...

– А ничего, что я по паспорту Феодор? – стало мне обидно.

Вдруг, один из присутствующих грохнулся. Это был мой лучший друг, он резко потерял сознание, видимо, тоже моему «воскрешению» удивился. К нему сразу подбежали, а я начал орать из коробки.

– Э-э-э-э! Держите его! Сволочи, я всем вам ноги переломаю, если не откачаете!

Мне вдруг совестно мгновенно стало, что начал угрожать. Просто очень испугался за этого балбеса. Да и в смысле меня совесть мучает? Вообще-то их должна за то, что чуть не похоронили того, кому рано!

– Он косарь ещё мне должен! Откачивайте! Тыща сама себя не вернёт!

Как-то про меня чуть-чуть все позабыли, начали спасать живого. Я же, мол, по задумке... всё! Хотя, вообще-то, сел и даже забубнил! Одна бывшая плакала в стороне, уже без «помощницы».

Батя мой принёс упавшему стакан воды. Похлопали друга по щекам, потрясли, он и очнулся, бедный. Отец давай пихать ему в руки принесённое. Я, конечно, благодарен, только всё равно поступок его пробудил искорки злости, вспыхнувшие сразу пламенем!

– Вот ты даже тут спаиваешь других, – предъявил я родителю. Сколько себя помнил до «похорон», всегда видел, как отец сам баловался алкоголем, так ещё и других тянул в эту яму.

Заметил наконец, что друг мой выпил из стакана всю воду, кому-то всучил посуду, а потом вдруг его яркие глазки одарили меня уже вниманием. Лежавший на земле, никем не обнимаемый друг уставился без скрытия шока. Какое-то время суждено было нам просто молча друг на друга смотреть, потом я увидел, как он зашевелил правой, до ужаса бледной, тонкой своей рукой. Раскрытой ладонью скрыл он губы – стал выглядеть ещё испуганнее.

Его примеру последовали остальные. Все глядели на меня и слова не решались произнести. Согласен, трудно подобрать верное начало для общения в подобной ситуации, мне тоже в новинку. Солнышко работало на славу, вдалеке пели птицы, обдувал приятный ветерок; летний день был хорошим, только не запомнился он таким ни одному из тех, кои стояли предо мной.

– Я ж говорил вам о своей болезни, – вырвалось у меня как-то само. Крикнул, не буду умалчивать, перебрал со звуком. Просто вдруг понял, сколько всего накопилось в душе. – хоть один послушал?

– Когда ты это говорил? – бывшая, та ещё «умница», последовала моему примеру; или своему, ну, опять заорала, только ныне – глядя «своему когда-то любимому» в глаза.

– Ой, вот не надо! Тыщу раз каждому говорил, отчего не реагирую, почему так засыпаю, какие мне таблетки нужны. А вы сразу хоронить! Это ж как я в морге «не загнулся» при вскрытии?

– А мы тебя... сразу... – мямлила тётка. Она так нервно, помню, ручками, сложенными у груди вместе, перебирала.

Меня заткнул ответ. Точнее, безысходность от него.

– Ну, да, вам было всегда на мои слова крайне плевать...

– Думай хоть, что говоришь, – это сказала матушка, всё время крутившаяся возле муженька.

– А тебе с папой – тем более, – ответом было из гроба.

Я вдруг почуял в себе целый айсберг злости, где сверху был наивный бедный Феодор, а снизу – острые, огромные его обиды. На себя тоже. Как-то раньше я умалчивался в тяжёлых да неприятных обстоятельствах, просто боялся, что начали бы ругань, перестали б в принципе уделять внимание... да и как-то не хотел. Всё-таки родные люди, пускай даже такие сволочи. Я берёг их, старался избегать того, чтоб нервничать им приходилось. А ответом измучиться заставили мою душу, которая чуть не улетела «за просто так».

Конечно, психанул, вышла гниль струёй. Этого рано или поздно ожидать велено было, кем-то даже, вероятно, за облаками. Я не сдерживался; а смысл?

– Вы с отцом только о пьянстве и думали, – жаловаться на жизнь захотелось. Первыми попали под руку отец и мать. – выбрали жидкость, а не ребёнка болезненного!

Ужас видел я на лицах создателей. Так встречают панику, знакомство с первой истерией чрез такие же напуганные глазки случается. Это когда орал бессмысленно повторяющееся «не иди», а оно, зараза, явилось...

– И раз уж я «умер», значит, будете слушать, как при жизни мучился. Всех могу сейчас обругать! Каждого!

Разгневался критично. Остановить меня и правда могла одна смерть. Язык извивался будто сам во рту, без хозяйского контроля.

Палец мой указательный, весь бледный, вытянулся и указывать решил на тётку. Были к ней претензии, естественно.

– А я что сделала тебе? – интонацией вреднейшей училки подала она вопрос. Жестикуляция тётушки сменилась: ладонями женщина стала водить по своему телу очень быстро от груди до бёдер. Волновалась...

– И не попыталась что-то. Пару раз за жизнь в квартиру намылилась, не ко мне причём, поплакалась, мол, хочется племянника в город к себе позвать. А затем пропала на кучу лет! К чему языком трепала? Ложные обещания давать кто просил? Да потому как напрочь я тебе не нужен! Ты лишь строила из себя хорошую тётку! А-ля святейший родственник. Даже имени запомнить не смогла! Какой я тебе Фёдор?

Промолчала ответом. Ожидаемо было, от неё быстро захотелось переключиться на другого, тем более, я высказал ей всё, что мучило.

Вообще не понял, зачем пришли двое мужиков с работы. Они были друзьями, сидели в кабинете общем, друг другу лишь дарили внимание; два «химозных пятнышка», одно постарше, другое чуть моложе. Смотрел на них как недоброжелателям в глаза. Они поймали взгляд. Я пальцем ткнул прежде на старшего.

– Вы, – да, гнев и припадок не помешали обращаться к своему взрослому коллеге уважительно. Прежде всего надо было оставаться человеком. – сколько раз мне говорили, чтоб я заходил в кабинет к вам? Чуть доверять не начал двоим сразу! А в итоге, когда приходил, то носами воротили! Ваше «ой, ну Федь» никогда не прощу!

Пальчик дёрнулся и указал на коллегу чуть моложе первого.

– А вы со мной обещали покурить, но так и не зашли! Один стояли на улице! Своими я глазами видел! Это много раз было! Каждый помню! Разве совесть не загрызла до костей?

Они молчали. Да, хорошо помню.

– И ты не лучше, – раз уж начал ругаться на коллег, после дядек взрослых я переключился на свою подругу с работы. На неё кричать отказался, язык не поворачивался, тембр не повышался. Каждое слово из моего рта всё тише вылетало, осторожничал, то была крайне важная мне девушка, по задачам на работе – тоже. – всё же нормально шло, почему ты начала с другим человеком общаться?

Стало повеселее. Она отвечала, хотя привык я уже к безответному практически выносу претензий. Девушка разозлилась, стала гнуть брови да щуриться.

– А мне вот надо только с тобой разговаривать и больше никого не подпускать?

– Не только, но разговаривать. Ты меня лишь презираешь за всё, что я тебе рассказываю. На этом диалоги заканчиваются. А, например, с другими у тебя мощные разговоры, мы же друг другу только молчим, если у тебя нет желания за что-нибудь меня занизить.

За этим наблюдал мой лучший друг. Подниматься не решил, лёжа смотрел на меня скорее жалостливо, сострадая. Слушал, как приходилось мучиться по жизни его корешу, и удивлялся тихо, без слов абсолютно. Блестели два ока, разнервничался что ли до слёз?

Вот я наконец-то посмотрел на него. Ох, ругаться не хотелось, однако он тоже косячил серьёзно. Мы какое-то время поглядели друг на друга далеко не радостно, потом общаться я всё же вспомнил как.

– Мне говорить, конечно, такое совсем не хочется, но и ты меня пропускал мимо своего внимания частенько.

– Это как же я так? – виновато проговорил мой друг.

– Ну а зачем в телефоне сидишь постоянно, когда мы видимся? – раскрыл я карты ему.

– Так мне пишут по работе важное...

– А выходных у тебя не должно быть? А я не важен? Хорошо, написали, ответил... так убери же после этого от себя этот гаджет, мною нелюбимый. Но ты у нас целые поэмы там записываешь, словно график у тебя «семь-ноль». И вообще, с какого это «дрына» важное тебе пишут именно в наши прогулки?

– Я ж не могу предугадать.

– Ты можешь сказать о положенных тебе выходных!

Расстроил я товарища, он замолчал и словно потух. В этом доля моей тоже вины есть, надо было сразу обсудить, а я молчал, задеть боялся. Похоже на жизненный урок чем-то.

– Не подумал, – зашептал друг после некоторого молчания.

– Как и остальные обо мне совсем не подумали. Но пожрать на похоронах явились...

Выговорился от души. Сказал всё, что волновало. Сердце даже как-то забилось иначе. Хотя почудилось некое горе, слова же обидные сказаны. Сторонам обоим досталось: им и мне, всем сразу.

– А ты у нас, мол, весь такой безгрешный, – мерзким тоном сказала моя бывшая.

– Ты вообще заткнись, – возмутился я. – кувыркалась с кем только можно, пока я нервничал из-за тебя каждую ночь. Нашлась мне... «святоша».

И погрузились в тишину чуть-чуть. Уже придумывал, как бы вылезти наконец, а тётушка моя открыла рот.

– Федь, она же права.

– В смысле?

– Почему ты с каждым не поговорил?

Она расстроила, в душе сразу помахал ручкой ответ. Лица окружающих стали какими-то уж больно смягчёнными, даже грустными. Каждый навострил ушки да принялся меня слушать внимательно.

– Это выглядело бы так, словно только мне всё это надо. От вас ждал первый шаг. Ну, как объяснить? Я давал намёки, но услышанным остаться не получилось. А правда любящие понимают с полуслова, так ведь? Или нет?

Голос мой поломался; коль сравнивать с кружечкой, сказал бы, что он издал вот этот звук, когда отламывается кусочек, а возле остаются длинные трещины. Но говорил я от чистого сердца, уже без желанья отмалчиваться.

– А сейчас у меня вопрос лишь такой: для чего пришли закапывать, если не интересовались тем, как я существовал и двигался?

Их сожрала, наверное, личная совесть. Мол, прошляпили момент, надо было раньше думать головой, а уже поздно. Кто ж знал, что я проснусь? А меня судьба готовила к разговору ли такому? Может, добрей на каплю мир бы стал, если б все умершие так просыпались вовремя, и родственники, близкие, друзья, любимые извинялись за дефицит внимания с заботой. Да не словами, а поступками.

Мои, стоило заметить, извинились тоже, но пока – словесно.

– Прости нас, родной, – опечалено сказала мама.

– Так! Кому-кому, а тебе из-за меня плакать я не позволю!

Видеть слёзы матери оказалось очень больно...

Поднялся мой друг, ручками протёр себе штаны, а потом, зараза, обниматься полез. Внаглую растолкав окружающих, подошёл к деревянной коробке, положил на мою спину руки, затем прижался. Я тоже его обнял; хороший он мужик, каким бы не казался моментами дураком. Да все мы каждый по-своему и лапочки, и твари.

Случилось мне ощутить, как у друга в кармане завибрировал телефон, кажись, пришло уведомление.

– Ответишь? – спросил я.

– Позже, – ломаным своим голосочком ответил мой товарищ. Я аж громкости прибавил говору.

– Да ну-у-у? Чё, правда? Я уж думал, что не доживу.

– Теоретически, не дожил, – намекнул он на местоположение друг друга, а потом рассмеялся.

– Слышь ты, юморист! Обнимайся молча. Нам ещё думать, что с гробом делать. Другие займутся разве этим вопросом?

– А чего я должен заняться?

– Эй...

– Шучу-шучу! Тебя одного размышлять не оставлю! Решим...

Под конец хотелось бы свою жизнь поблагодарить за нескучный день и сказать ей это: спасибо за опыт, больше не надо.

...

06.08.2026. 22:10