6 дней греха. История первая

Снаружи ноябрь был ледяным и безжалостным. Он впивался в щели старых зданий острыми зубьями ветра, срывал с ветвей последние побуревшие листья и гнал их по пустынным мостовым, словно невидимый пастух сметает в кучу овец из праха и воспоминаний. Небо, густое и непроглядное, налилось чернильной тьмой, в которой молодой месяц тонул, как бледный осколок, брошенный в колодец. Воздух на улице пах остывающим металлом, прелой листвой и далекой, колючей мистикой и приближающегося снега  — пахло обещанием тайн и того, что прячется за гранью.

Но внутри маленькой церкви Святого Доната царило иное царство. Воздух был густым, обволакивающим, пропитанным теплом старых печей, сладковатым дымком ладана и вековой пылью, смешанной с воском. Он был тяжелым, как бархатный покров, и таким же мягким. Оранжевый свет пламени отбрасывал на стены из грубого камня пляшущие тени, превращая своды в подобие пещеры какого-то древнего, забытого божества.

И в центре этого теплого, дремотного мира был он — отец Эрл. В двадцать лет он казался не служителем алтаря, а его ангелом-хранителем, сошедшим с фрески. Его волосы цвета спелой пшеницы мягкими прядями падали на лоб, касаясь идеально очерченных бровей. Лицо — нежное, почти девичье, с ясными глазами цвета весеннего неба и губами, столь пухлыми и алыми, что они казались грешным, невозможным контрастом к его сану. Низкий рост и хрупкое телосложение делали его похожим на изящную фарфоровую статуэтку, которую хотелось взять в руки, чтобы ощутить ее тепло и хрупкость. Даже мешковатая черная сутана и белый воротничок не могли скрыть его прелести; наоборот, они оттеняли ее, создавая ту самую запретную ауру, что сводит с ума. Ткань мягко облегала узкие плечи и бедра, намекая на изгибы, скрытые под ней, а когда он двигался, чтобы поправить свечу, материя на мгновение прилипала к упругой линии ляжки, заставляя задуматься о том, какая кожа скрывается под грубой тканью — столь же белая, бархатистая и беззащитная.

Он был воплощением доброты и миловидности, чистой, нетронутой страницей, ожидающей своих чернил.

Скрип массивной дубовой двери прозвучал, как выстрел в этой тишине. Холодный воздух с улицы ворвался внутрь, заставляя пламя свечей затрепетать и метнуться, а по коже Эрла пробежала мелкая дрожь — не столько от холода, сколько от внезапности.

На пороге стоял мужчина. Он вошел так, словно владел этим местом — не спеша, уверенно, заполняя собой пространство. Он был одет в простую темную куртку, облегающие джинсы, сидевшие на его мощных бедрах и длинных ногах с вызывающей дерзостью. Его волосы были черными, как смоль, и слегка вьющимися, они падали на лоб небрежными прядями, оттеняя глубоко посаженные глаза. Лицо обрамляла короткая, щетинистая бородка, подчеркивающая твердый овал подбородка и чувственный, немного циничный изгиб губ.

Но главное — это был его взгляд. Он скользнул по Эрлу — медленно, оценивающе, от светящихся золотом волос до кончиков скрытых сутаной туфель. И в этом взгляде не было ни благоговения, ни поиска утешения. В нем читалась холодная, хищная оценка. Напыщенная, самоуверенная уверенность человека, который пришел не за отпущением грехов, а за заранее заказанной услугой. Он смотрел на молодого священника так, будто тот был дорогим проститутом, ждущим своего клиента в этом странном, экзотическом будуаре — будуаре из камня, свечей и покаяния.

Он сделал несколько шагов вперед. Его шаги были бесшумными, мягкими, как у большого кота.

— Отец? — его голос был низким, бархатным, с хрипотцой, которая царапала изнутри, словно наждак по шелку. — Я… я грешен. Мне нужно исповедаться.

Он представился как Майкл. И пока он говорил, его глаза не отрывались от алых, чуть приоткрытых губ Эрла, будто уже представляя, как они будут ощущаться на его коже. Доброта и невинность священника, казалось, лишь разжигали в нем тот темный, похотливый огонь, что он принес с собой с холодных ноябрьских улиц. Он пришел охотиться. И его добыча стояла перед ним, вся в черном и белом, пахнущая ладаном и невинностью.

Эрл почувствовал, как по его спине пробежал странный, холодный трепет, но кивнул с той мягкой, доброй улыбкой, что была его второй натурой.

—Это мужественно — признаться в своих слабостях и искать путь к свету, сын мой. Господь видит твое искреннее раскаяние и будет милостив, — его голос звучал как колокольчик, чистый и невинный, резко контрастируя с мрачной энергией, исходившей от незнакомца.

Он повел Майкла к исповедальне — маленькой, темной деревянной будке, разделенной надвое. Запах старого дерева, воска и чего-то затхлого здесь был особенно густым. Эрл скользнул в свою кабинку, опустился на мягкую коленопреклоненную скамью, сложив руки в молитвенном жесте. Сердце почему-то билось часто-часто, как птичка в клетке.

Сквозь частую ажурную решетку в дверце он видел лишь смутный силуэт мужчины, слышал его ровное, глубокое дыхание. Но если присмотреться, можно было разглядеть блеск темных глаз, зафиксированный на нем, и контур улыбки, скрытой в тени.

— Говори, дитя мое, — прошептал Эрл, и его голос вдруг показался ему чужим, немного приглушенным тесными стенами. — Излей свою душу, и тебе станет легче.

Из-за решетки послышался низкий, ленивый вздох. Голос Майкла был тихим, интимным, словно он рассказывал секрет, предназначенный только для ушей юного священника.

— С чего бы начать, отец… Грехи мои многочисленны, как звезды на небе, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Я спал с замужними женщинами. Многими. Они сами искали моего взгляда, их пальцы дрожали, случайно касаясь моей руки. Они шептали, что их брачная постель — это пустыня, а мое тело — оазис, в котором они готовы утонуть. Одна… она плавилась подо мной, как воск от этих ваших свечей, вся мокрая от желания, шептала мне на ухо, как ее муж никогда не заставляет ее чувствовать себя так… живой.

Эрл ахнул беззвучно. Его пальцы непроизвольно впились в материал сутаны на коленях. Внутри что-то ёкнуло, горячее и стыдное. Он представил это: горячее тело, предательский шепот, влажную кожу.

— Я не различал полов, отец, — продолжал Майкл, и его голос стал еще ниже, еще интимнее. — Мужчины… их желание... Помню одного в баре. Взгляд — и мы поняли друг друга. В темном углу у стены его руки рвали на мне рубашку, а мои — его джинсы. Мы дышали в рот друг другу, животные, голодные, и он стонал, впиваясь зубами мне в плечо, чтобы не закричать…

Воздух в исповедальне стал густым и тяжелым. Эрл почувствовал, как по его телу разливается странная, сковывающая истома. Тепло, исходившее от его собственной кожи, стало влажным, липким. Он машинально провел рукой по горлу, чувствуя, как оно учащенно бьется.

— Говори… — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал сипло, томно. — Продолжай… очищайся…

— Парковки, отче… темные, пустые. Адреналин бьет в кровь, что кто-то может увидеть. Стекла машины запотевают от нашего дыхания, внутри пахнет кожей, сексом и опасностью. Она сидела сверху, откинув голову, ее грудь покачивалась в такт нашим движениям, а ее пальцы оставляли следы на потолке… — Майкл говорил медленно, смакуя каждую чувственную деталь. — Общественные туалеты… запах дорогого парфюма, смешанный с чем-то запретным. Дрожь от риска, что дверь откроется. Стоишь на коленях, а твой язык скользит по напряженной коже, и ты слышишь только сдавленные рыки над собой…

Эрл не выдержал. Его рука, тонкая, с длинными пальцами, дрожа, скользнула под сутану. Грубая ткань вызывающе шуршала. Он провел ладонью по своему мягкому животу, чувствуя, как мышцы там напряглись от прикосновения. Он никогда не делал этого. Никогда. Это был грех. Но слова Майкла лились, как горячий мед, парализуя волю.

— А на кладбище, отец… — голос за решеткой стал просто звериным шепотом, полным темного сладострастия. — Холодный мрамор надгробия леденит кожу, а внутри — пылающий огонь. — Он прижимался ко мне всей спиной, извиваясь, его шея была выгнута, а на губах застыл беззвучный стон восторга. Мы двигались под звездами, среди теней и тишины, и казалось, сама смерть завидовала нашей животной, всепоглощающей жизни…

Эрл закусил свою пухлую нижнюю губу до боли. Сладкая боль пронзила его. Его пальцы, непослушные, предательские, поползли выше, нашли под тонкой рубашкой маленький, уже набухший и затвердевший сосок. Он сжал его кончиками пальцев, и по всему его телу пробежала судорога острого, невыносимого наслаждения, смешанного со стыдом. Из горла вырвался тихий, сдавленный стон.

— Говори… — простонал он, уже почти не контролируя себя. Его бедра непроизвольно подвинулись вперед, и он ощутил, как плотная ткань сутаны натянулась на внезапно возникшей, твердой и болезненной эрекции. — О, дитя мое… говори… тебе станет легче…

Он гладил свой сосок, зажимал его, теребил, представляя, что это чужие, грубые пальцы. Его дыхание стало частым и прерывистым. Сквозь решетку он видел, как темный силуэт Майкла замер, как его глаза, казалось, горят в полумраке, видя все, понимая все, наслаждаясь зрелищем его действий.

Священник был возбужден до дрожи. Его чистое, нетронутое тело горело от чувственных историй незнакомца, а его душа, запуганная и восхищенная, уже была готова к полной капитуляции.

Слова Майкла лились, как густое, пахучее масло, оскверняя святую тишину исповедальни. Каждая похабная деталь, каждый описанный стон, каждый вздох наслаждения вонзался в сознание отца Эрла раскаленными иглами. Он слушал, и его собственное тело, чистое и нетронутое, начинало отвечать на этот рассказ предательским трепетом.

Его тонкие пальцы, уже не слушавшиеся приказов разума, жили своей собственной, грешной жизнью. Они скользили под грубой тканью сутаны, лаская пухлый, горячий живот. Касания были робкими, испуганными, но неудержимыми. Он боялся и жаждал одновременно. А голос Майкла звучал за решеткой, томный и настойчивый, подливая масла в огонь.

— Говори… — выдохнул Эрл, и его собственный голос стал низким, сиплым, полным незнакомой ему самому похоти. — Говори, сын мой… тебе станет легче…

И тут голос за решеткой смолк. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Эрла.

— Как же мне искупить грехи, отец? — спросил Майкл, и в его голосе не было ни капли раскаяния, только твердая, уверенная насмешка. — Как мне замолить эти грехи перед Господом?

Эрл был на грани. Его разум плыл в море стыда и желания. Он был пуст, податлив, готов на все.

— Есть… есть один способ… — прошептал он, почти не осознавая смысла своих слов. Его голос звучал влажно, похабно, это был голос не священника, а развратника.

Раздался резкий, громкий щелчок. Задвижка с другой стороны отодвинулась. Деревянная дверца, разделявшая грешника и исповедника, медленно, со скрипом отворилась.

Эрл замер, его рука застыла под сутаной на соске. Перед ним, во весь рост, стоял Майкл. Его темные глаза пылали триумфом и голодом. Его взгляд скользнул по лицу Эрла, по его запекшимся от укуса губам, по разгоряченным щекам, а затем опустился ниже — к явственной, неприличной выпуклости на черной ткани между его бедер.

Сутана не скрывала ровно ничего. Твердый, длинный бугорок откровенно выдавал состояние молодого священника.

— Вот он… способ? — тихо, с придыханием прошептал Майкл.

Его рука молниеносно метнулась вперед. Грубые, горячие пальцы вцепились в подол сутаны и резко задрали ее вверх.

Эрл ахнул, но не оттолкнул его. Он мог лишь смотреть, завороженный, как его самая сокровенная тайна, его греховное желание, оказывается обнаженным перед взглядом этого демона. Его ноги были обнажены до бедер, а тонкие белые трусы отчаянно теснили его эрекцию, влажные от выступившей на кончике капли смазки.

Майкл опустился на колени перед ним. Его дыхание обожгло кожу на внутренней стороне бедра Эрла.

— Молись, отец, — хрипло прошептал он. — Молись за мою грешную душу.

И он приник ртом к тому самому месту, сквозь тонкую ткань, обхватив его горячими, влажными губами.

Эрл вскрикнул, запрокинув голову. Его тело вздрогнуло и прогнулось. Руки сами собой впились в черные волосы Майкла, не отталкивая, а притягивая его ближе.

— О, Господи… прости нас… — он начал бормотать обрывки молитв, но они тонули в волнах накатывающего удовольствия. — Sancte Michael… Archangelе… defende nos in proelio…

Майкл оторвался на мгновение, чтобы стащить с него промокшие трусы. Его член, длинный, пульсирующий и идеальный, выпрямился, подрагивая на холодном воздухе. Майкл снова накрыл его своим ртом, уже без преград, и Эрл застонал так громко, что эхо разнеслось под сводами церкви.

— Contrа nequitiam et insidias diaboli esto praesidium! — выкрикнул он, впиваясь пальцами в деревянные стены исповедальни.

Майкл поднялся, его лицо было искажено гримасой желания. Он резко развернул Эрла, пригнув его к деревянной стене. Грубые руки рванули сутану выше, обнажая круглые, мягкие, бледные, девственно-чистые ягодицы.

Эрл чувствовал, как что-то холодное и скользкое — святой елей? слюна? — коснулось его самого сокровенного места. Он зажмурился, готовый к боли, но боли не последовало. Было лишь жгучее, невыносимое чувство наполнения, растяжения, покорения.

Майкл вошел в него одним мощным, уверенным толчком.

Эрл взвыл. Его крик был полон не боли, а освобождения, падения, экстаза. Майкл двигался внутри него с животной, хищной силой, каждый толчок заставлял тело Эрла биться о стену исповедальни, срывая с губ обрывки молитв и бессвязные стоны.

— Молись… молись громче, отец… — рычал Майкл ему в ухо, сжимая его чувственные бедра так, что должны были остаться синяки. — Проси Бога… простить меня…

— Да… о, Господи, да… — рыдал Эрл, уже не понимая, о чем он просит. Его собственная рука рванулась к его члену, сжимая его в такт мощным толчкам Майкла, доводя себя до исступления.

Они кончили почти одновременно — Майкл с низким, победным рыком, вгоняя в него свое семя глубоко, запечатывая грех, а Эрл — с тихим, надрывным всхлипом, обливая горячим потоком пальцы и деревянный пол исповедальни.

Наступила тишина, нарушаемая лишь их тяжелым, хриплым дыханием.

Майкл отошел, поправил одежду. Он выглядел спокойным и утоленным. Эрл лежал на скамье, разбитый, опустошенный, его сутана была задрана, тело покрыто испариной, семенем и слезами стыда.

Майкл наклонился к его уху. Его губы коснулись раковины.
—Спасибо за отпущение грехов, отец. Думаю, мне есть, в чем каяться в следующий раз. — Его голос снова звучал насмешливо и уверенно. — Я буду чаще… отмаливать свои грехи.

Он повернулся и вышел. Скрипнула дверь церкви, и снова воцарилась тишина, пахнущая теперь не только воском и ладаном.

Отец Эрл лежал неподвижно, чувствуя, как по его внутренностям растекается тепло чужого семени, как ноет его растянутое, пышное тело. Он смотрел в темный потолок исповедальни и понимал, что его личный ад только что обрел новый, сладкий, порочный и бесконечно желанный смысл.

И он уже ждал следующей исповеди.