Вечный полет
В сумраке городского веселья ее лицо светилось тем, что люди обычно называли жизнью, похотью, искусством и всеми другими словами, какие пытается отыскать в своих закромах больное человеческое сердце. Она улыбалась, и ее мягкие рыжие локоны о чем-то перешептывались между собой на языке теплого Ренуара, а я едва мог устоять на своих ногах, опираясь на стаканчик с черным ореховым пивом. Вокруг нее уже начинали собираться люди: высокие дерзкие студенты со своими попытками щегольнуть и пышные мерзкие дамы, которые не могли остановиться смеяться своими ржавыми глотками. Она исчезала на моих глазах, растворяясь в тяжёлой дымке пьяного золотого шума. Я хотел было схватить ее за руку и убежать от этих мерзких слепых глаз, которые отнимали ее у меня, с корнем вырывали ее сладкий смех, лавровый взгляд и извивающиеся под светом софитов губы. Однако я мог лишь улыбаться, улыбаться и пытаться устоять на своих двоих.
- Полегче, Йозеф! Куда твоя жена только смотрит? Эй, следи за своим муженьком!
Она не видела меня, может она даже и не знала меня, однако я знал и видел всё: ее тепло, какое исходило из ее далёкой груди, веснушки, которые она разрешила мне целовать и глаза, которые смеялись надо мной, глаза, которые я видел, когда закрывал свои собственные, глаза, которым я решил довериться и позволить расчленить свое грязное толстое тело. Кажется, что её существо, её звонкий гений свалились на меня всей своей тяжестью огромного сухого камня точно также, как вся похоть и мертвые слова разом повисли на могучих плечах Геркулеса.
- Ты впорядке? Точно? - донеслось откуда-то из другого, чуждого мне мира, мира наслаждения и детского искреннего стремления сделать человеку больно.
Я спугнул эту резвую бабочку, не смог удержать ее. И все, что я мог видеть, так это все тот же самый шпиль старого немецкого собора из грустного кирпича, вокруг которого бесновались скользкие тени в надежде в очередной раз схватить меня за руки и со всей силы размозжить мою голову грудой воспоминаний и насытиться остатками живой силой, которая у меня ещё осталась. Снова кровь, этот мост и её горячие черные слёзы, которые разорвали меня, сделали самым жалким и беспомощным человеком на свете.
- Я люблю тебя, дурак! - глаза стали запятнаным зеркалом, а дыхание стуком колёс несущегося в пропасть паровоза.
- Почему ты так поступил со мной... Я что-то тебе сделала? Почему ты делаешь мне так больно, Йози...
- Я так хочу услышать его голос, только его голос, как он хвалит меня, хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что я делаю всё правильно, что все хорошо и что он здесь...
Если бы я сохранил остатки своего мужества, я бы рассмеялся так громко, что все ее дружки разом бы уставились на меня своими грязными пфенингами не в силах спросить почему у меня из груди выходит смех божий. Однако мужества у меня уже не осталось, потому я лишь старался не упасть, пить больше и не упасть окончательно.
Я не мог поверить в её существование, не мог поверить в то, что она стоит совсем рядом со мною и лишь считанные метры да черная свара этих уродливых статуй разделяют нас друг от друга. Я улыбался и не верил - всё, что я так хорошо научился делать за двадцать с лишним лет своей бестолково прожитой жизни. Нас разделяло намного большее: нас разделяли десятилетия чужих слов о любви и чужих признаний. Она была славным набором моих детских заглядываний на луну - я же в свою очередь был очередной маленькой беспомощной и неудачной попыткой.
- Йозеф, полегче! Совсем сломаешь мне шею!
- Может поедешь домой? - сказала усмешка за усами и широкими плечами. - Об остальном мы позаботимся.
Звезда упала и звезда молилась, делала вид, что молилась, делала вид, что она не просто громадный обломок льда, про который стоило бы забыть. Быть молодым музеем опасно, куда проще быть молодой кружкой холодного беспроцветного пива.
- Я люблю тебя!
- Мне не хватает пива.
- Он начинал меня трогать, а я была не против.
- Мне так одиноко...
Громкий смех очернил яркий внутренний дворик, который медленно тонул в этом нарастающем холоде, из которого студенты все пытались и пытались выжать последние соки той вечной материи женской ласки, которая обитает в молодых девушках, в особенности в их мягких розовеньких губках и тугих очертаниях талии на черной бумаге. Обещания не больше чем пыль на салдафонских сапогах, не больше воскресных походов в церковь, не больше смерти и пустоты в глазах больного.
- Я провела здесь всё своё детство. Бабушка часто водила меня сюда, совсем маленькую и наивную.
- И чистую как первый школьный лист.
- Тогда я не придавала этому значение, во мне была только вера, вера без понимания, простое слепое стремление верить. Верить не в Бога, не в вечную жизнь и прочий бред, а в то, что действительно важно.
- И что же это?
- То, чего больше нет. Давно нет.
Она смеялась, и воздух вокруг нее закипал, она силилась расправить свои черные крылья, но что-то ей явно мешало. Это что-то сжимало её юное горло, откуда, треща, вырывались песни Икара, которые потрясали сознание всех неспособных к полету созданий. И вот после всех этих долгих скитаний и тщетных поисков ей наконец удалось сбросить последние оковы, за которые все так старательно цеплялись. Я видел, какой тонкой стрункой вытянулась её грудь, какая самодовольная гордость вдруг проблескнула в ее глазах и с какой страстью она скинула всю свою старую плоть, уподобившись древнему совершенному существу без единого намека на пошлость современного языка, какой все без разбора используют в надежде подловить оппонента в бессмысленную синтаксическую ловушку.
Она расправила крылья, вырвавшись из мертвой хватки человеческой природы, сделала последний рывок и унеслась подобно майскому ветру. Студенты разбежались по сторонам, а дамы упали в их крепкие желтые руки. Я тоже упал и разлил всё своё пиво, которое так долго помогало мне не стать последним посмешищем. Она растворилась. Её больше нигде не было видно.
- Йозеф! А где твоя жёнушка? Куда она вдруг подевалась?
Я лежал на холодной земле и наконец смог собрать последние капли мужества, какие у меня ещё оставались, и громко прегкромко рассмеялся:
- Улетела!