Пьяный алхимик.

Вы такая холодная - точно зима. 
Голубые глаза - два осколка зеркал, 
Опустевшие взгляды горят дотемна, 
Ваших чувств неживых и надежд карнавал. 

А на сердце - тюрьма из гранита и льдин; 
Улыбаетесь - дрожь - я стою под дверьми. 
И опять, и опять, остаюсь на один 
С лентой губ и тоской, что съедает внутри. 

А ночами запястья, разлёты ключиц, 
Белоснежные волосы, бледность лица 
Серый пепел стихов и сожженных страниц 
Неустанно тревожащий разум певца. 

Моя милая, снежная - ваши шаги 
Гулким эхом звучат месяца напролёт. 
Я пытаюсь найти тайных чувств рычаги 
Но не мне, 
но не мне 
растопить этот лёд.

*****
Лес стихает в преддверии неизбежного. 
Монстр чует страх, ощущает стальными мышцами тела дрожь. 
Сам трясется, бывало, покуда не вспоминает, что причина для паники — его собственное нутро. 
От себя убежать не получится, как бы сильно не захотел — цепь на теле крепка, режет сталью холодной горло, предплечья, грудь. 
Монстр слился с оковами настолько плотно, что еще один хриплый вдох может легкие вывернуть. 
О чем же жалеет исчадие человеческое? 
Вряд ли об одиночестве. 
Жалеет о том, что не смог перегрызть миру глотку в единочасье. 
О том, что не смел прикоснуться к создателю из-за глупых ребяческих принципов. 
И совсем немного о том, что забыл, кем является. 
Он не знает, ей-богу, не знает, почему сторонятся его персоны даже взрослые злобные твари. 
Почему все обходят чистилище по обочине. 
Почему от кровищи, стекающей с пасти, земля разрывается. 
И когда этот долгий час, наконец, закончится. 
Лес не слышит его мучения, лесу все равно на протяжный вой. 
В том лесу не ни птиц, ни зверей, ни людей. 
Там цветы не растут, рожь не спеет, вода не течет. 
По округе разносится только дро́бленый лязг зубов и пронзительный скрежет когтей. 
Обглодает пальцы кормящего — хвостом виляет от радости, раз просунул руку, храбрец, будь готов платить. 
На рассвете поймешь, отчего запах гнили порождает у монстра желание жить.