Спешл.

Пропат проснулся один. Снова. Он лениво потянулся, чувствуя приятную тяжесть в теле, что всё ещё гудела где-то под кожей, напоминая об их с Мекхином игре сегодня днём. Гадать, куда делся любимый, не пришлось, через приоткрытую дверь террасы доносился ровный, ритмичный плеск воды.

Пропат знал этот звук.

И ненавидел.

Худшей любовницы, чем вода, представить было сложно.

Он усмехнулся в подушку, радуясь новому поводу наказать Мекхина. Они пролетели полмира, приехав на эту виллу, чтобы отдыхать. Пропату этот отдых стоил месячной выручки его компании отданной в пользу спортивного комитета, но целая неделя без расписаний, тренеров, сборов и соревнований стоила каждого потраченного бата. А его драгоценный муж, вместо того чтобы разбудить любимого минетом, снова выбрал воду.

Накинув халат прямо на голое тело, Пропат поднялся и босиком прошёл к террасе. Двор виллы тонул в закатном золоте. Бассейн, обрамлённый светлым камнем, ловил последние лучи солнца, и вода в нём казалась расплавленным металлом, переливалась, дробила свет на тысячи бликов, и посреди этого сияния двигался он.

Мекхин плыл размеренно, мощно рассекая воду длинными гребками, отточенными до автоматизма годами тренировок. Каждое движение было выверенным и одновременно текучим, естественным, словно вода была его родной стихией. Спина выгибалась, лопатки ходили под кожей, мышцы плеч перекатывались с гипнотической плавностью. Пропат прислонился плечом к дверному косяку и просто смотрел.

Солнце ласкало мокрую кожу парня, словно заставляя её светиться изнутри. Бронзовая, гладкая, влажная, она вспыхивала золотом там, где её касались лучи. А ещё, на спине, там, где свет сливался с водой, Пропат видел следы их с Мекхином любви.

Тонкие линии.

Тёмные следы, оставленные этим утром, складывались в узор их доверия, близости и того особого языка, на котором они говорили друг другу о любви. Пропат смотрел на них, и в груди разливалось благоговейное тепло от чувства собственничества. Эти отметины были знаком того, что Мекхин доверил ему себя.

Полностью.

Без остатка.

И сейчас этот наглец демонстрировал чужое имущество закатному небу вместо того, чтобы быть рядом.

Пропат медленно провёл языком по нижней губе, когда Мекхин, доплыв до дальнего края бассейна, перевернулся и поднял голову. Их взгляды встретились через двор.

Парень не отвёл глаз, хотя знал, что рассердил любимого, нарушив обещание. Наоборот, на губах Мекхина расплылась бесстыдная улыбка, та самая, за которую Пропату каждый раз хотелось одновременно зацеловать и придушить его, лишь бы больше никто не видел.

«Подсматриваешь?» — без слов спрашивала эта улыбка.

Пропат не двинулся с места. Он лишь приподнял бровь, скрестив руки на груди, и его молчаливый ответ был не менее красноречив: «Любуюсь».

И тогда Мекхин начал свою игру.

Он развернулся в воде нарочито лениво, тягуче и поплыл обратно. Только вот выглядел он уже совсем не как спортсмен, это была откровенная демонстрация. Каждое движение он растягивал, заставляя мышцы спины и плеч перекатываться особенно выразительно, выгибаясь чуть сильнее, чем требовалось. На развороте он нарочно перевернулся на спину и лёг на воду, раскинув руки, позволяя Пропату разглядеть каждый выступ его тела. Вода схлынула с живота, обнажая дорожку волос, уходящую вниз, под линию чёрных плавок, которые и без того сидели неприлично низко. Мокрая ткань облепила его, не скрывая ровным счётом ничего, и Мекхин знал это, знал и не шевельнулся, чтобы поправить. Он дрейфовал так бесстыдно, с удовольствием подставляя себя взгляду мужа.

Потом перевернулся обратно и поплыл к бортику.

Доплыв до ближнего края, прямо под террасой, Мекхин ухватился руками за тёплый камень и подтянулся ровно настолько, чтобы из воды показались плечи, ключицы, верхняя часть груди. Вода стекала с него ручьями, и Мекхин, не сводя взгляда с Пропата, медленно растёр воду по груди. Ладонь скользнула по грудным мышцам, задержалась, пальцы прошлись по затвердевшему соску, якобы случайно, и Мекхин едва заметно прикусил нижнюю губу, заранее зная как это подействует на любимого. Вторая рука скользнула по шее, пальцы обвели тёмный засос у ключицы, привлекая к нему внимание.

— Хиа, — позвал он, покачиваясь в воде. Голос звучал на тон ниже обычного, бархатный и ленивый, как у кота, точно знающего, что его не выгонят. — Ты собираешься только смотреть?

— Я думал, ты приехал отдыхать, — произнёс Пропат, оттолкнувшись от косяка и неспешно спустившись по ступеням. Он навис над Мекхином, упираясь ладонью в бортик. — А ты без моего разрешения устроил себе тренировку.

— А мне нужно было разрешение? — Мекхин запрокинул голову, глядя на Пропата снизу вверх, и медленно провёл ладонью по лицу, откидывая мокрые волосы назад. Жест вышел настолько откровенным и бесстыдно соблазнительным, что у Пропата дёрнулась челюсть. Мекхин это заметил, и его улыбка стала шире. — Я думал, ты сказал, что в отпуске я могу делать всё, что захочу.

— В этом отпуске — да. — Пропат опустился ниже, оказавшись с Мекхином почти лицом к лицу. Его голос упал до того регистра, от которого у Мекхина обычно расширялись зрачки. — Ты мой. На целую неделю. И я не помню, чтобы отпускал тебя.

— Ревнуешь к бассейну? — Мекхин подался ближе, опираясь предплечьями на край. Капли с его волос упали на каменную плитку рядом с коленом Пропата, промочив край халата. — Или боишься, что я буду заигрывать с чистильщиком бассейна? — он склонил голову набок, и в уголках его глаз плясали чёртики. — Он, кстати, ничего такой. Загорелый, мускулистый... Руки большие.

Пропат протянул руку и грубо сжал подбородок любимого, заставляя смотреть только на себя.

— Следи за языком, — тихо сказал он, большим пальцем проводя по нижней губе Мекхина, надавливая, чуть оттягивая вниз. — Или я найду ему лучшее применение.

Мекхин принял вызов. Он приоткрыл губы навстречу движению, прихватил зубами подушечку пальца Пропата и лизнул его, медленно, влажно, языком обводя кончик. А потом втянул палец в рот, обхватив губами и втянул щеки, имитируя то, чего хотелось обоим. Щёки ввалились, горло дёрнулось, и Мекхин протяжно, низко промычал, не отрывая дерзкого взгляда от глаз мужа.

Пропат почувствовал, как жар хлынул вниз по телу и тяжело осел в паху. Член дёрнулся под тканью халата, наливаясь. Пропат не стал этого скрывать, чуть шире расставив колени, позволяя Мекхину увидеть, как его тело ответило на провокацию.

Пускай смотрит.

Пускай знает, что делает с ним.

Мекхин медленно выпустил палец и облизнулся, собирая языком влагу с нижней губы. Взгляд скользнул вниз, к паху Пропата, задержался, и на лице парня расцвело выражение такого откровенного, голода, что у Пропата пересохло во рту.

— Нравится то, что видишь? — спросил Пропат хрипло.

— Всегда, — ответил Мекхин и облизнулся ещё раз, медленнее, показательнее. — Заходи.

Он оттолкнулся от бортика и сел на подводный выступ у края, оставшись по пояс в воде, и развёл колени нарочито широко. Мекхин откинулся назад на руки, выставляя себя напоказ, плавки, и без того державшиеся на честном слове, натянулись на его возбуждении, и мокрая ткань обрисовывала его член, не оставляя ни грамма воображению. Мекхин смотрел на мужа из-под ресниц, и в этом взгляде не было ни капли стыда, только ожидание и осознанный вызов: «Что ты с этим будешь делать?»

— А вот это уже нарушение, — тихо произнёс Пропат. — Ты провоцируешь меня, не спросив разрешения.

— А может, — Мекхин играючи провёл ладонью по собственному животу, как если бы гладил чужое тело, пальцы скользнули по мокрой коже вниз, к кромке плавок, зацепили резинку, потянули, обнажая полоску кожи у тазовой кости, — Может, я хочу, чтобы ты наказал меня.

Он оттянул ткань на бедре и отпустил. Щелчок резинки о мокрую кожу разнёсся над водой, и Пропат вздрогнул всем телом, как от удара.

— Хиа, — добавил Мекхин, и это слово было одновременно мольбой и оружием.

Этот мальчишка.

Ещё недавно он был «приличным парнем», краснеющим в сексшопе, а теперь сидел перед ним, раскинув колени в тёплой воде, твёрдый и бесстыдный, и провоцировал так умело, так точно бил по каждому нерву, что у любого опытного дома зачесались бы руки. Они были не первый год вместе, а Пропат до сих пор от одного взгляда Мекхина терял голову. Хотя именно он научил Мекхина этому языку: языку тела, взглядов, прикосновений, и парень овладел им в совершенстве, превзойдя учителя.

Пропат медленно поднялся, не разрывая зрительного контакта, и развязал пояс халата. Не торопясь. Давая каждому мгновению впитаться в сознание Мекхина. Ткань соскользнула с плеч и упала к ногам, и Пропат остался перед ним обнажённый, и его возбуждение было таким же откровенным, как у Мекхина: тяжёлым, налитым, бесстыдно очевидным в закатном свете. Он не прикрывался, не отворачивался, и каждая линия его тела говорила: «Это ты сделал со мной. Ты. И я хочу, чтобы ты это видел».

Взгляд Мекхина скользнул вниз по телу мужа: по широким плечам, по груди с россыпью его собственных отметин, по животу, и остановился. Зрачки расширились, затопив радужку, губы приоткрылись, и он шумно сглотнул. Его собственный член дёрнулся под плавками, и Мекхин непроизвольно сжал бёдра, но тут же развёл их обратно, шире прежнего. Тело выдавало бурлящее в парне желание, что читалось в каждой линии его тела: в том, как напряглись бёдра, как участилось дыхание, как он подался вперёд, к краю выступа, словно его тянуло к Пропату магнитом.

— Вот теперь ты смотришь как надо, — улыбнулся Пропат.

— Молчи и спускайся, — отозвался Мекхин, с откровенным нетерпением в голосе.

Пропат вошёл в воду медленно, ступень за ступенью. Вода обняла его щиколотки, поднялась до бёдер, обхватила торс. Он двигался не спеша, рассекая воду руками, давая Мекхину прочувствовать каждый шаг, каждую секунду ожидания. Собственноручно созданные волны теплой воды, мягко обтекали чувствительную кожу члена подогревая возбуждение, и Пропат стиснул зубы, удерживая лицо. Он встал между разведённых ног Мекхина, упёршись ладонями в бортик по обе стороны от его бёдер. Тела почти соприкасались, почти...

Между ними оставались считаные сантиметры воды, и казалось, что она вот вот закипит от поднимающегося от тел мужчин жара.

— Ты сегодня очень смелый, — произнёс Пропат, скользя ладонью вверх по внутренней стороне бедра Мекхина, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы.

Рука остановилась у самого паха, обхватив бедро, но не двинулась дальше. Большой палец описывал ленивые круги по коже в сантиметре от ткани плавок.

— Я в отпуске, — Мекхин обвил руками его шею, притягивая ближе, но оставляя между губами тот самый дразнящий зазор, при котором его дыхание касалось губ Пропата. — Могу позволить себе немного наглости. — Он качнул бёдрами навстречу, прижимаясь к ладони Пропата, и тихий, рваный выдох сорвался с его губ. Потом опустил одну руку и провёл по груди Пропата, по животу, ниже, под воду, но Пропат перехватил его запястье.

— Не трогай, — тихо приказал он. — Ещё не заслужил.

— А что мне сделать, чтобы заслужить? — Мекхин наклонил голову, и его губы скользнули по подбородку Пропата, — Попросить? Или ты хочешь, чтобы я до утра стоял у твоих ног на коленях?

В глазах Пата полыхнул огонь, а кадык дернулся, от одной только мысли о Мекхине на коленях.

— Тебе же нравится, когда я наглый, — добавил Мекхин, прихватив зубами кожу на шее мужа, — Признайся.

— Можешь, — отвечая на первый из заданых вопросов, Пропат провёл носом вдоль скулы Мекхина, спустился к шее, к тому месту, где бешено бился пульс, обжигая дыханием, и Мекхин под ним мелко задрожал. — А я могу позволить себе напомнить, кто тут главный.

Он накрыл ладонью горло Мекхина и парень мгновенно замер.

Не от страха.

Тело интуитивно реагировало на тайный код их любви: «Я здесь. Ты в моих руках. Ты в безопасности». Пропат чувствовал под ладонью сумасшедший пульс и то, как Мекхин расслабился.

Отпустил себя.

Так же как отпускает себя, прыгая с вышки, зная, что вода примет.

Мекхин втянул воздух сквозь зубы, запрокидывая голову, подставляя горло под ладонь, открываясь полностью. Его пальцы зарылись в волосы Пропата, сжались до боли.

— Так напомни, — прошептал он. — Хиа.

Это слово, произнесённое вот так, низко, с придыханием, всегда действовало на Пропата безотказно. Это было не просто подчинение, а акт такого безоговорочного доверия, что от него перехватывало дыхание.

Мекхин...

Тот самый Мекхин, который всю жизнь пытался соответстовать, которого ломали словом «послушный».

Тот, который силой выгрыз своё право быть собой.

И этот Мекхин отдавал себя ему.

Не потому что стал слабым, а потому что знал, что в руках Пропата он может быть любым: дерзким, хрупким, громким, тихим, отчаянным, нежным.

И каждая его версия будет принята.

Каждая будет любима.

Пропат провёл ладонью по спине любимого, прослеживая тёмные линии следов, пальцы прошлись по каждому рубцу, каждой полосе, и Мекхин выгнулся под прикосновением, прижимаясь теснее, и тихий, глубокий стон сорвался с его губ, от которого у Пропата член болезненно дёрнулся под водой.

— Нравится? — выдохнул Пропат ему в шею.

— Ты знаешь, что да. — Мекхин скользнул ладонями по его плечам, рукам, и груди, жадно, нетерпеливо, словно не мог насытиться прикосновениями. Рука Мекхина снова потянулась вниз, под воду, начав ласкать член Пропата, и от этого прикосновения у обоих вырвались стоны. — Они напоминают мне, что я — твой.

Пропат замер.

Закрыл глаза.

Прижался лбом к виску Мекхина, позволяя себе на секунду быть не домом, а просто мужчиной, которого любят так, что сердце не выдерживает.

— Скажи это ещё раз, — попросил он. И в его голосе, обычно властном и непоколебимом, была такая нежность, что у Мекхина сжалось сердце и защипало глаза.

— Я твой, — сказал Мекхин, целуя его в висок, в скулу, в угол рта. — Я твой. Только твой. Всегда твой.

Закатное солнце наконец коснулось горизонта, заливая двор глубоким медно-красным светом, окрашивая воду вокруг мужчин всеми оттенками огня.

Пропат прихватил мочку уха Мекхина зубами, заставив его вздрогнуть всем телом.

— Бассейн подождёт, — сказал он тихо, властно, чувствуя, как Мекхин тает в его руках. — А ты — мой. До самого утра.

— А утром? — выдохнул Мекхин, цепляясь за плечи мужа, выгибаясь навстречу. Под водой его бёдра обхватили Пропата, и они оба зашипели когда их жар объединился сквозь тонкую ткань плавок.

— А утром, — Пропат наконец прижался губами к губам Мекхина, на мгновение, дразняще проведя по ним языком, и тут же отстранился, — Будешь умолять меня продолжить.

— Силёнок хватит? — Мекхин качнул бёдрами, и от этого движения Пропат впился пальцами в его бедро, оставляя белые вмятины на бронзовой коже. Дерзость звенела в каждом слоге, осознанная и провокационная. Мекхин знал, что делает. Знал, к чему это приведёт.

И желал этого всем телом.

— Вот и проверишь, — усмехнулся Пропат и притянул любимого за затылок, обрывая дальнейшие пререкания глубоким, жадным поцелуем, таким, от которого Мекхин застонал в его рот и вильнул бёдрами, вжимаясь в Пропата, вода вокруг них всколыхнулась. Их тела наконец соприкоснулись полностью, без зазоров, концентрируя между собой горячее и тяжёлое возбуждение. Мекхин двигал бёдрами, прижимаясь, создавая трение, и Пропат рычал ему в рот, сжимая его так, что между ними не осталось бы места даже для воды.

Они целовались долго, мокро, грязно, задыхаясь, и все слова, вся дерзость, вся игра растворились в этом поцелуе. Осталось только голое, звериное желание, помноженное на такую близость, которая бывает только у тех, кто знает друг друга до последней клеточки.

— Внутрь, — выдохнул Пропат, отрываясь от губ любимого. — В дом.

— Нет, — Мекхин качнул головой, не отпуская его. Глаза блестели в закатном свете, зрачки затопили радужку, и он был невыносимо красив, мокрый, распалённый, со следами поцелуев на шее. — Здесь. Я хочу здесь.

— Мекхин.

— Здесь, — повторил он упрямо и сжал бёдра сильнее. Потом наклонился к уху Пропата и прошептал, обжигая дыханием, — Ты ведь хотел наказать меня за бассейн? Так накажи. Прямо здесь. Под открытым небом. Чтобы даже звёзды видели, кому я принадлежу.

Пропат смотрел на него. На этого невозможного человека, который одной фразой мог свести его с ума. И понимал, Мекхин не просто просил.

Мекхин дарил.

Дарил ему свободу быть тем, кем Пропат был по природе, тем, кого он первое время сдерживал из страха навредить, из страха оказаться слишком.

Дарил право вести, зная, что будет услышан, если скажет стоп-слово.

«Послушный».

Слово, которое когда-то ломало Мекхина, превращало его в покорную куклу для чужих ожиданий, а теперь принадлежало только ему.

Щит.

Ключ.

Доказательство того, что в их отношениях настоящая власть, абсолютная, безоговорочная, принадлежала тому, кто подчинялся. Потому что подчинение Мекхина было выбором, и его можно было забрать обратно одним словом, в любую секунду. И Пропат знал, что если это слово прозвучит, он остановится. Мгновенно. Не раздумывая. Потому что для него доминирование никогда не было про власть. Оно было про то, чтобы быть достойным такого доверия.

Ни один из них не произнёсёт стоп-слово этой ночью. Но оно есть. И оно работает.

Пропат подхватил Мекхина под бёдра, приподнял, и парень обвился вокруг него, как вторая кожа. Вода хлынула с них, когда Пропат вынес Мекхина из бассейна, и опустил на широкий лежак у кромки воды. Тёплая обивка приняла их тела. Мекхин упал на спину, мокрый, тяжело дышащий, и потянулся стянуть плавки, но Пропат перехватил его запястья и прижал к лежаку над головой.

Одним движением. Жёстко. Уверенно.

Мекхин дёрнулся, проверяя хватку, и, убедившись, что она крепкая, расслабился под ней. Выдохнул. Его тело обмякло, как расслабляется натянутая струна, если отпустить колок.

Пропат видел как из тела любимого уходит напряжение, и каждый раз это зрелище сбивало его самообладание сильнее любой провокации. Потому что это был момент, когда Мекхин переставал быть сильным для мира и позволял себе быть сильным для них двоих.

— Я, — прохрипел Пропат, удерживая оба запястья одной рукой, второй проводя по груди Мекхина, — Я раздену тебя. Ты не трогаешь себя, пока я не разрешу.

Мекхин облизнул губы.

Кивнул.

— Словами, — потребовал Пропат. Его большой палец обвёл сосок Мекхина, и тот сжался, потемнел.

— Да, — выдохнул Мекхин, и голос сломался посередине. — Хиа. Да.

Пропат отпустил его запястья и опустился ниже. Мекхин не двинул руками, оставляя их там, где Пропат их положил, раскрытыми ладонями вверх. Пропат накрыл губами его ключицу, провёл языком по впадине между грудными мышцами, прихватил зубами сосок, и Мекхин вздрогнул, выгибаясь, но руки не опустил. Пропат улыбнулся ему в кожу.

— Хороший мальчик, — прошептал он, и от этих слов Мекхин застонал, тихо, сдавленно, словно звук вырвался из него против воли.

Пропат спускался ниже выцеловывая каждый сантиметр тела любимого. Его руки скользнули к бёдрам Мекхина, пальцы подцепили резинку плавок и начали медленно их стягивать. Мучительно медленно. Мокрая ткань скользила по коже сантиметр за сантиметром. Тазовые кости, пах, и, наконец, член Мекхина, тяжёлый, налитый, прижимающийся к животу, влажный не только от воды.

Пропат остановился, рассматривая.

Он просто посмотрел, но с таким откровенным голодом в глазах, что Мекхин издал задушенный звук и вцепился пальцами в край лежака так, что побелели костяшки.

— Не смотри так, — прошептал он. — Или я не выдержу.

— Выдержишь, — сказал Пропат и наклонился, прижимаясь губами к тонкой нежной коже на внутренней стороне бедра Мекхина. Он целовал его чередуя влажные ласки с лёгкими укусами, и с каждым прикосновением поднимался выше. Мекхин дрожал под ним, мелко и непрерывно, бёдра подрагивали, и он всё сильнее закусывал губу, стараясь не двигаться, не нарушать правило. Но когда горячее дыхание Пропата дошло до его члена, Мекхин не выдержал, и бёдра дёрнулись вверх, навстречу прикосновению.

Пропат прижал его бедро к лежаку одной рукой.

— Я сказал — не двигайся.

— Хиа... Пожалуйста...

— Пожалуйста, что?

Мекхин открыл глаза. Они были тёмными, шальными, влажными. Ресницы слиплись от воды.

— Пожалуйста, прикоснись ко мне. Я больше не могу.

Пропат выдержал паузу, глядя на него сверху вниз, впитывая эту картину: Мекхин, распростёртый на лежаке, мокрый, обнажённый, с разведёнными бёдрами и руками над головой, с отметинами его любви по всему телу, дрожащий от желания и при этом абсолютно, неколебимо доверяющий. Пропат знал, что эту картину он будет помнить до последнего дня. Потому что не было на свете ничего красивее человека, который выбирает быть уязвимым перед тем, кого любит.

Он наклонился и поцеловал Мекхина, долго, глубоко, вкладывая в поцелуй всё, что не мог выразить словами, и одновременно его рука скользнула вниз, обхватывая чужое возбуждение, и Мекхин вскрикнул ему в рот, двинув бёдрами. Горячий, тяжёлый, пульсирующий в его ладони член дернулся, и Пропат провел рукой, медленно, от основания до головки, собирая большим пальцем влагу.

— Тише, — прошептал Пропат, — тише. Я держу тебя.

— Быстрее, — выдохнул Мекхин, — я не выдержу, я сейчас...

— Не сейчас. — Пропат замедлил движение руки, превращая ритм в пытку, в ласку на грани агонии. Рука двигалась лениво, невыносимо медленно, пальцы скользили по стволу, обводили головку, дразнили щель, и снова вниз, не спеша, размеренно. — Кончишь, когда я разрешу. Не раньше.

Мекхин отчаянно застонал, протяжно, на выдохе, откидывая назад голову, и открывая бешено бьющийся пульс на шее. Пропат приник к нему губами, чувствуя, как жизнь бьётся под тонкой кожей, как каждый удар сердца отдаётся в его собственных губах. И от этого ощущения, этой хрупкости в его руках, этого человека, который отдал ему право решать, когда ему дышать, когда кончать, когда говорить, и сделал это не из слабости, а из любви такой свирепой и нежной, что от неё хотелось выть, у Пропата самого перехватило горло, а глаза обожгло.

Он всё ещё боялся.

После стольких лет вместе Пропат боялся сломать, перейти черту, увлечься, причинить настоящую боль вместо той, которую Мекхин просил. Боялся однажды обнаружить, что линия между их игрой и насилием стёрлась, что он не заметил момент, когда «ещё» превратилось в «хватит». Этот страх жил в нём, как тень, и Мекхин знал о нём.

Кажется этот парень знал его страхи лучше, чем сам Пропат.

И каждый раз, каждым стоном, каждым движением, каждым выдохом Мекхин напоминал: «Я здесь. Я с тобой. Ты не можешь сломать то, что само тянется к тебе. Потому что у меня есть моё слово. И я его не говорю. Не потому что забыл, а потому что не хочу. Потому что мне с тобой хорошо».

Пропат убрал руку, и Мекхин всхлипнул от ощущения пустоты. Но тут же Пропат отпустил его руки, и Мекхин мгновенно потянулся к нему, обхватил лицо ладонями, заставил посмотреть в глаза.

— Эй, — сказал он мягко. Голос был охрипшим от стонов, но взгляд оставался ясным, и способным заметить тень в глазах любимого. — Я не стеклянный. — Он провёл большим пальцем по его брови к виску. — Перестань сдерживаться. Я хочу всего тебя. Такого, какой ты есть. Тёмного. Жёсткого. Нежного. Моего.

Пропат закрыл глаза и уткнулся лбом в его лоб. Их дыхания смешивались.

— Если что-то...

— «Послушный», — Мекхин улыбнулся, той улыбкой, которая принадлежала только Пропату, только этим моментам, только их двоим, и поцеловал его в кончик носа. — У меня есть моё слово. И я его не скажу, потому что мне не нужно от тебя защищаться. Слышишь? — Он взял ладонь Пропата и положил себе на горло, прижимая его пальцы к своему пульсу. — Вот. Чувствуешь? Это не страх. Это я хочу тебя так сильно, что сердце не справляется.

Пропат никогда не видел любви такой силы, и был благодарен настолько, что был готов сам встать пред Мекхином на колени. Потому что власть можно взять. А любовь и доверие можно только получить.

Он поцеловал Мекхина, с невероятной нежностью, без спешки и голода, просто губы к губам, просто: «я люблю тебя, безумно люблю, только тебя». И Мекхин целовал его в ответ так же, обхватив лицо ладонями, и между ними на секунду не было отношений дома и саба, только двое мужчин, которые нашли друг друга и каждый день заново выбирали делить каждый миг.

Потом Пропат потянулся к сумке, оставленной рядом с лежаком ещё днём. Мекхин, конечно, заметил её ещё когда вышел к бассейну, и понял, что Пропат спланировал это. Сумка у лежака означала, что муж знал, где найдёт его, знал, чем всё закончится, и подготовился.

Мекхин тихо рассмеялся.

— Ты знал.

— Ты предсказуем, — ответил Пропат, доставая нагретый солнцем тюбик смазки, — Мой маленький пловец. Мой предсказуемый, невыносимый, идеальный муж.

— Невыносимый?

— Абсолютно. — Пропат выдавил смазку на пальцы, согревая, и вернулся к ласкам Мекхина, нависая и касаясь губами его губ. — Абсолютно невыносимый. И абсолютно мой.

Мекхин развёл ноги шире, приподнял бёдра, подложив руку себе под поясницу, открываясь, а свободной рукой он потянул Пропата к себе за шею.

— Тогда докажи, — прошептал он.

Пропат опустился ниже, целуя его живот, бёдра, прокладывая дорожку поцелуев по внутренней стороне бедра. Его смазанные пальцы скользнули между ягодиц Мекхина, нашли вход и обвели его дразня, и Мекхин зарычал от нетерпения.

— Хиа, если ты не...

Первый палец вошёл медленно, плавно, и Мекхин замолчал на полуслове, выдохнув через открытый рот. Его тело приняло прикосновение легко, они занимались любовью слишком часто и слишком хорошо знали друг друга, чтобы этот этап длился долго, но Пропат не торопился. Он двигал пальцем внутри, поворачивая, находя тот угол, от которого у Мекхина сверкало в глазах, и когда нашёл, нажал.

Мекхин вскрикнул. Коротко, резко, дёрнувшись всем телом.

— Вот так, — выдохнул Пропат и добавил второй палец, растягивая, разводя, снова нажимая на ту самую точку. Мекхин метался под ним, кусая собственное запястье, и его член подрагивал на животе, оставляя влажные следы на коже.

— Ещё, — задыхаясь, потребовал Мекхин. — Ещё, пожалуйста, ещё...

Третий палец, и Мекхин выгнулся дугой. Пропат смотрел на него, на это тело, извивающееся от его прикосновений, на эти закушенные губы, на эти руки, хватающие воздух, и его собственное возбуждение было уже за гранью. Болезненно налитый член, пульсировал, и каждый звук, каждый стон Мекхина отдавался в нём, как удар.

— Пат, — выдохнул Мекхин его имя, забыв о «хиа», об игре и стальном. Просто имя. Так он звал его только в эти моменты, когда слова кончались и оставалось только главное. — Пат. Хватит. Я хочу тебя. Сейчас.

— Смотри на меня, — сказал Пропат, вытаскивая пальцы и смазывая себя, морщась от прикосновения к перевозбуждённой коже.

Мекхин открыл глаза.

Они смотрели друг на друга, пока Пропат устраивался между его ног, приподнимая бёдра, укладывая его ноги себе на плечи. Мекхин был открыт, растянут, мокрый от смазки и пота, и в его глазах, покрасневших, затопленных зрачками, было всё: желание, доверие, любовь, и та особенная рваная уязвимость, которую он не показывал никому на свете, кроме этого человека. Мекхин не смущался, не прятал лицо, не закрывал глаза, не отворачивался. Он смотрел прямо на Пропата и позволял ему видеть себя настоящим.

И Пропат принимал этот дар с благоговением, равным молитве.

— Готов? — спросил он, хотя тело уже горело, член пульсировал у входа, а руки не совсем слушались.

— Давно, — сказал Мекхин и притянул его к себе.

Пропат вошёл в него одним плавным движением,и оба замерли. Мекхин с распахнутым ртом и зажмуренными глазами. Пропат стиснув зубы, и борясь с желанием двигаться, давая любимому время. И мир сузился до точки, до места, где их тела сливались, до этого невыносимого ощущения полноты, как физической, так и эмоциональной.

— Смотри на меня, — повторил Пропат.

Мекхин открыл блестящие от слез глаза.

— Двигайся, — прошептал он. — Пожалуйста.

Пропат входил в него сначала медленно, длинными плавными толчками, выходя почти полностью и входя снова, давая Мекхину почувствовать каждый сантиметр своего желания. Каждый толчок он сопровождал поцелуем: в губы, в лоб, в закрытые веки, в мокрые ресницы. Мекхин приподнял бедра вжимая глубже, и из его горла вырвался звук граничащий между стоном и криком.

Мекхин цеплялся за спину Пропата, и его ногти впивались в кожу, оставляя свои собственные отметины на любимом, длинные, рваные царапины, которые к утру станут их новой картой, Пропат зашипел от боли, и ускорился.

— Сильнее, — молил Мекхин. — Хиа. Пожалуйста. Сильнее.

Ритм стал жёстче, глубже, и лежак скрипел под ними, и Мекхин выгибался, а его стоны разносились над водой, садом, и этим маленьким раем на краю света, который принадлежал только им. Пропат менял наклон, ритм, ища нужный угол.

И вот, любимый захлебнулся криком, вцепившись в него, и его тело сжалось, содрогнулось.

— Там, — выдохнул Мекхин, — Там, не останавливайся, пожалуйста, не...

Пропат не остановился. Он бил в эту точку снова и снова, жёстко и точно, и одновременно обхватил член Мекхина, двигая рукой в ритме своих толчков, и от этой стимуляции Мекхин забыл как дышать, его стоны стали непрерывными, отчаянными.

— Можно? — задыхаясь, почти кричал Мекхин. Его глаза были зажмурены, лицо мокрым от слёз и пота, а тело натянутым как струна. — Можно, пожалуйста, можно, я не могу больше...

И в этом вопросе было всё: их игра, их правила, их мир, в котором Мекхин добровольно отдал право решать и знал, что это право никогда не будет использовано против него. Он мог кончить в любой момент, мог, и Пропат не стал бы его наказывать.

Но он спрашивал.

Каждый раз спрашивал.

Потому что ему нравилось спрашивать. Потому что в этом «можно» было больше близости, чем в самом сексе. Потому что это была их форма «я люблю тебя», сказанная на языке, который понимали только они двое.

— Можно, — шепнул Пропат, целуя Мекхина и глотая его стон. — Давай, любимый. Я с тобой. Отпусти себя.

Мекхин кончил с именем Пропата на губах, выгнувшись, и дрожа всем телом, обхватив его так крепко, словно боялся расплавиться, раствориться, исчезнуть. Горячая волна обдала руку и живот Пропата, и Мекхин запульсировал вокруг него, сжимаясь ритмично и сильно, от чего Пропат сорвался следом. Несколько резких, глубоких толчков, и он кончил, прижимаясь лбом к плечу Мекхина, вцепившись в его бёдра, изливаясь внутрь, и мир рассыпался на куски, чтобы тут же собраться заново, вокруг этого человека, вокруг его тела, его сердцебиения.

Только их дыхание, рваное, медленно выравнивающееся нарушало тишину ночи. Позже появился плеск воды в бассейне, стрекотание цикад, проступившее из темноты, словно кто-то ставил мир на паузу и теперь включил обратно.

Пропат осторожно вышел из Мекхина и лёг рядом, притягивая парня к себе. Мекхин перевернулся на бок, уткнулся лицом ему в шею и обхватил рукой поперёк тела. Он всё ещё мелко дрожал, от того, что по нервам ещё прокатывались отголоски оргазма, и Пропат гладил его отметинам, медленно, бережно, успокаивая.

— Эй, — тихо позвал Пропат. — Ты со мной?

— Мм, — промычал Мекхин, не открывая глаз. — Ноги не чувствую. Это считается?

Пропат тихо рассмеялся в его волосы, и поцеловал в макушку.

— Считается.

Мекхин помолчал. Потом поднял голову и посмотрел на Пропата, находя в них нежность, которая приходит после, когда все маски сняты и два человека лежат рядом, голые, уставшие, абсолютно счастливые.

— Спасибо, — сказал неожиданно Мекхин.

— За что?

— За мир. — Мекхин коснулся его лица, провёл кончиками пальцев по виску, по скуле, по линии челюсти. — За свободу. — Он улыбнулся. — За любовь, даже если думаешь что перегибаешь. Знай, твоей любви ровно столько, сколько мне нужно.

Пропат перехватил его руку и поцеловал ладонь. Потом, запястье, там, где ещё виднелись красные полосы от его хватки. Он коснулся их губами, и Мекхин подставил под поцелуи вторую руку, словно говоря: «Смотри. Я ношу их с гордостью. Они наши».

— Я люблю тебя, — сказал Пропат. Просто. Без власти, без игры. Просто люблю.

— Я знаю, — ответил Мекхин и снова уткнулся ему в шею. — Я тебя тоже.

— Даже когда я ревную к бассейну.

— Особенно когда ты ревнуешь к бассейну.

Мекхин засмеялся, и по телу Пропата прошла вибрация, после которой он почувствовал, как что-то в груди встало на место с тихим щелчком, как всегда вставало после таких ночей. Как будто каждый раз они заново собирали друг друга, из осколков доверия, из отметин на коже, из стоп-слов, которые не были произнесены, и каждый раз получалось что-то более цельное, чем было до.

Первые звёзды проступили на потемневшем небе. Где-то вдалеке шумел океан. Вода в бассейне успокоилась, когда ветер стих, превратившись в чёрное зеркало, отражающее небо. А двое мужчин так и лежали на шезлонге у кромки воды, молча каждый о своём.

— Пат? — сонно позвал Мекхин через какое-то время.

— Мм?

— Завтра утром я всё равно поплыву.

Пропат усмехнулся и крепче сжал его в объятиях.

— Завтра утром, — сказал он, целуя его в висок, — Ты не сможешь ходить, не то что плавать.

— Это вызов?

— Это обещание.

Мекхин приподнялся на локте, посмотрев на любимого, в глазах которого уже снова зажигалась та самая бесстыдная искра, и интуитивно облизнулся.

— Тогда начинай выполнять, Хиа.

Бассейн всю следующую неделю так и остался без своего пловца.

И Пропат был этим более чем доволен.