Пролог

«Самые страшные войны начинаются не с бомб. Они начинаются со взгляда, который невозможно забыть».

Пролог
Аделина Каари

Зловещая торжественность окутала площадь Осталии. Солнце не грело — оно слепило, высвечивая напряженные лица. В толпе, застывшей в напряжённом ожидании, слышался лишь шёпот. Где-то вдалеке каркали вороны, их хриплые голоса звучали зловещим предзнаменованием.

Затем, с каким-то дьявольским, почти беззвучным щелчком, Эфе дернул веревку. Огромный, пропитанный чужой кровью флаг Висталии, будто исполинская грязная тень, развернулся над изумлёнными головами. Его грубая ткань, размером в восемь метров, нагло свисала над моей головой, словно насмешка.

Лица командира Висталии и его офицеров осветились демонстративной, приторной радостью – такой же фальшивой, как их обещания мира. Он, будто венчающий свой низменный триумф, поднял руки и начал хлопать. Эхо его ладоней подхватила толпа, и площадь наполнилась гулом, похожим на жужжание обезумевшего роя пчёл.

Во мне же бурлила не просто злость, а кипящая, обжигающая лава. Я чувствовала, как напрягается моя челюсть, как кулаки сами собой сжимаются до боли. Мне хотелось стереть эту лицемерную, жалкую улыбку с их лиц, втоптать её в грязь вместе с их флагом.

Где-то наверху, на крыше одного из брошенных зданий, я заметила движение. Две фигуры. Одна из них – Али. Он поднял руку, подавая мне еле заметный знак. Я кивнула, едва заметно. Началось.

На верхней площадке, у самой кромки крыши, замер Билал. Черная маска плотно скрывала его лицо, оставляя открытыми лишь глаза, полные сосредоточенности. Он натянул тетиву лука – медленно, размеренно. Каждый работающий мускул его спины подчеркивал напряжение. Грубо отесанная стрела заняла свое место.

Спустя мгновение Билал перевёл взгляд на Маэстро. Тот замер с натянутой тетивой, ожидая команды. Билал чуть заметно кивнул, и стрелы сорвались с тетив одновременно. Стрелы – молниеносные, точные – полетели вперёд, рассекая воздух с хищным свистом. Они неслись не к толпе, а к той верёвке, что держала вражеское знамя.

Глухой треск. И крепкие веревки, символ чужеземного господства, разлетелись на части. Восьмиметровый флаг, столь гордо развевавшийся мгновение назад, дернулся и начал падать. Медленно, затем всё быстрее, он полетел вниз, прямо в грязь.

Воцарилась оглушительная тишина. Аплодисменты смолкли, оборванные на полуслове. Люди застыли, недоуменно переглядываясь. Лица вистальских офицеров, ещё так недавно сиявших триумфом, теперь бледнели.

В этот момент, будто по волшебству, над площадью взметнулась другая ткань. Наша. Цвета Осталии – зелёная с серебряными узорами, вышитыми руками наших матерей, – раскрутились на ветру, гордо развеваясь, как живое пламя. Солнце, наконец пробившееся сквозь тучи, озарило её, и серебро засияло, рассыпая по лицам людей искры надежды. Я увидела, как командир замер с поднятой рукой, его челюсть отвисла, а глаза расширились. Он попятился, его рука дернулась к кобуре, но он замер, поняв, что толпа уже не его и он – не хозяин положения. Министр застыл с широко распахнутыми глазами, в которых отражалось поражение. На моих губах появилась улыбка. Не триумфальная, нет. Улыбка человека, который видел, как его продуманный план начал воплощаться.

Я медленно, смакуя каждое мгновение, поднимаю ладони и начинаю хлопать. Одна. Громко. В тишине, которая только что висела над площадью, мои хлопки звучат как пощёчина. Я сжимаю ладони, чувствуя вибрацию в запястьях, и начинаю хлопать чаще – жёстко, ритмично, вбивая в такт биение своего сердца.

С платформы, откуда развевался наш флаг, раздались громкие, чёткие слова. Голос Джонни Касыма, усиленный холодной решимостью, наполнил площадь, проникая в самую душу:

— Братья и сестры! Остальские земли никогда не будут Вистальскими! Ведь Осталия всегда будет свободной! Ничто это не изменит! «Инна Аллаха ма'ассабирин¹»

Тишина взорвалась. Это был не просто крик. Это был клич, вырванный из самой глубины веков, пропитанный кровью предков и надеждой потомков. Джонни вдохнул воздух, и его голос, раскалённый добела, ударил в небеса:

— ТАКБИР!

И площадь ответила. Это было похоже на пробуждение спящего вулкана. Сначала гул, затем рокот, а потом — лавина. Тысячи голосов слились в один, единый, всесокрушающий рёв:

— АЛЛАХУ АКБАР!

Джонни кивнул Али, и тот крикнул:

— ТАКБИР!

— АЛЛАХУ АКБАР! — крикнула я, и мой голос, сорвавшийся на хрип, растворился в общем хоре.

— АЛЛАХУ АКБАР! — закричала толпа, поднимая сжатые кулаки.

Эхо вторило снова и снова, нарастая, как приливная волна, грозящая смыть всё на своём пути. Этот клич разрывал тишину, дробил стёкла в окнах и, казалось, сотрясал само основание земли под ногами врагов. Мы кричали не просто слова. Мы выплёвывали захватчикам в лицо свою веру, свою непокорность, свою вечность. Этот крик поднимался выше стен, выше облаков, он был гимном свободы, который не могла заглушить ни одна армия мира.

Но в этот миг абсолютного триумфа, когда, казалось, сама победа была у меня в руках, что-то изменилось. Что-то холодное, как лёд, пронзило меня насквозь. Ледяной взгляд. Я обернулась и увидела чёрный, угрожающий силуэт пистолета, направленный прямо на меня.

Прямо напротив меня стоял он – Кассиан Винсент. Лейтенант Висталии.

Наши взгляды встретились, меня словно окатили ледяной водой. Кассиан. Эти голубые глаза я бы узнала среди тысячи. Они снились мне в кошмарах, преследовали меня в каждом темном переулке. Бесстрастные, холодные, как сталь, но я знала, что скрывается за этой маской спокойствия – жестокость и безжалостность империи, которая растоптала мою родину.

Между нами пролегла невидимая нить, напряженная до предела. Я чувствовала, как внутри меня кипит отвращение к нему, к его присутствию, к его безупречной солдатской форме, ко всему, что он олицетворял. Мои пальцы дернулись — инстинктивно, желая вцепиться ему в горло. Мое сердце, еще минуту назад бьющееся в ритме нашего флага, замедлило ход, затаилось, как загнанный зверь, готовясь к прыжку. Воздух между нами, казалось, превратился в стекло: один неверный шаг, и оно разобьется, поранив нас обоих.

Его брови едва заметно дрогнули, но взгляд оставался холодным, оценивающим. Он сделал едва заметный шаг вперёд, а пистолет в его руке, свинцовая угроза, воплощение оккупации, начал медленно разворачиваться. Не в меня. Мой взгляд, полный всепоглощающей ненависти, проследил за движением его руки.

Я не успела сделать и движения, не успела крикнуть, не успела даже вздохнуть.

Он отвернул ствол.

И выстрелил.

——————————————————

Инна Аллаха ма'ассабирин¹ —поистине, Аллах с терпеливыми!