Глава 1. Часть 2. Hüvasti (Прощание)
Семья всегда ассоциировалась у людей с чем-то теплым, уютным и райским. Всегда был дом, куда ты мог прийти уставшим после работы, всегда была твоя вторая половинка, с которой ты мог отправиться на край света, всегда были дети, о которых ты заботился так, как ни о ком прежде. Вся прелесть семьи была в том, что тебя окружали люди, любящие тебя так же сильно, как и ты их. И каждый человек это понимал, пока не сталкивался с суровой реальностью, разбивавшей мечты, как стакан разбивается после удара о стену.
В рутине люди теряются. Они теряют свое настоящее «я», кажется, что весь мир – серая масса, состоящая из серых людей, серых домов и серых машин, но всех все устраивает. Человек ставит перед собой цель, которой отчаянно хочет достичь, не замечая при этом простых, но таких важных мелочей, которые и делают этот мир таким необыкновенным. Самое ужасное, что в конце своей жизни большинство из нас даже и не вспомнят, ради чего пахали всю жизнь, пролетевшую перед глазами. А тогда уже будет поздно.
У Бруно Тераса тоже была цель в жизни, но настоящая семья никогда не входила в эти планы. Парень всегда хотел построить головокружительную карьеру, чтобы потом увидеть весь мир, не потратив на это и трети своих сбережений. Он никогда не думал, что вся его жизнь закончится в 21, но он сам захотел этого. Бруно думал, что они со своей женой облетят весь мир, даже несмотря на ситуацию в стране. А сейчас... В его жизни появилось маленькое чудо, которое, кажется, заставило проявиться давно забытые им чувства. Лилле была для него всем, в то время, как Хельга суровела и становилась все более... Невыносимой. Стало ясно, что их брак продержится недолго, но никто не торопился: все-таки маленькая дочь, лежащая в кроватке из темного дерева, не позволяла им совершить то, что все обычно называют ошибкой.
Уже в 10 месяцев Лилле уже научилась ходить. Ее первые шаги были такими маленькими и аккуратными, но родители чувствовали гордость и умиление, наблюдая за дочкой. В тот день Бруно даже одолжил у своего коллеги фотоаппарат, благодаря которому это небольшое «событие» теперь можно было вспоминать, глядя на черно-белые фотографии. На какой-то момент они забыли обо всех проблемах, глядя на маленькую светловолосую девочку, так похожую на отца.
- Ты во сколько возвращаешься с работы? – спросила Хельга, укладывая Лилле в кровать.
- Не знаю, как получится, - пожал плечами Бруно, обуваясь, - постараюсь побыстрее, если что-то нужно.
- Сегодня годовщина смерти родителей, я хочу съездить на кладбище. Мне нужна машина.
- Густав не сможет тебя подвезти?
- Нет, он уехал в Москву с Мариной.
Густав встретил Марину относительно недавно, кажется, около полугода назад. Очаровательная русская сразу вскружила голову брату Хельги, и тот уже был на пути к ее родителям. Жене Бруно не очень нравилась Марина не нравилась, но она и не спорила: в конце концов брат тоже не симпатизировал зятю.
- Надолго?
- Как будто тебе интересно, - Хельга опять начинала злиться, и парень никак не мог это остановить.
- Допустим.
- На недели две, пока не надоест, - процедила она.
- Я постараюсь приехать к шести, но ничего не обещаю, - Бруно взял пальто с вешалки и уже собирался открывать дверь, как Хельга его остановила:
- Мне нужно больше времени, сейчас рано темнеет, и я не хочу возвращаться домой, когда на улице уже будет темно.
Парень вздохнул.
- Пожалуйста, возвращайся пораньше, - добавила она и поцеловала его в щеку. В такие моменты можно было подумать, что у них все хорошо, что все изменится и что каждый раз, когда Бруно будет смотреть на свою жену, она будет видеть в его глазах любовь и заботу.
***
С каждым днем отношения Бруно и Хельги все ухудшались. Эстонка теперь могла найти причину поссориться с мужем даже из-за пылинки, а парень понимал, что больше терпеть он не может. И каждый раз они ругались так, что соседи часами могли стучать в старую покрашенную в белый дверь, которая вот-вот готова была сорваться с петель.
Было уже без пяти двенадцать, когда Бруно, пьяный в стельку завалился в дом, грохотом от падения на пол разбудив весь дом. Его серая клетчатая рубашка помялась, а черный галстук выпал из кармана, когда парень попытался самостоятельно снять обувь. Из комнаты раздался плач Лилле, и оттуда выбежала разъяренная Хельга.
- Чего тебе здесь надо? Мы, кажется, разговаривали на тему того, кто где теперь! - Хельга стояла в проходе, упираясь рукой о косяк.
- Я дочку хотел увидеть, а не тебя, - Бруно рассмеялся и наконец стащил ботинок с ноги.
- В таком состоянии в двенадцать часов ночи? Сколько ты выпил?
- Я чувствую себя прекрасно!
- Я не спрашивала, как ты себя чувствуешь!
- Но тебе же интересно, ты же всегда лезешь куда не просят!
- Я хотя бы хоть чем-то интересуюсь, а все, что интересно тебе... Подожди, я же даже не знаю, чем ты интересуешься... А, стой, тебе ничего, кроме себя и неинтересно.
Хельга понимала, что Бруно, скорее всего, даже не вспомнит этого разговора завтра, но ей нужно было высказать все, о чем она думала долгие пять лет.
- Ты бесчувственный бессердечный чурбан, у которого нет ни прошлого, ни будущего! – выплюнула девушка, а Бруно, вот-вот готовый сорваться с места, чтобы ударить свою жену, вдруг успокоился и прошептал:
- Предлагаю завтра подать на развод.
- Согласна.
Она развернулась и ушла, оставив медленно трезвеющего парня в коридоре. Он ничего не понимал, ему казалось, что все еще изменится, все будет хорошо. Хельга очень импульсивна и ее настроение меняется со скоростью света, но в этот раз парень увидел в ее глазах то, чего не видел раньше – боль, решимость и... Безразличие? Неужели он испортил эту прекрасную молодую девушку, сделав ее заложницей страхов и рутины? Неужели эта хрупкая, но стойкая, эстонка больше никогда не сможет стать такой, какой была раньше?
Бруно снял второй ботинок, и к тому времени, когда он пришел на кухню, на темно-красном диване уже лежала простынь в цветы, подушка и теплое одеяло. Бруно улыбнулся, вспомнив, как часто Хельга заботилась о нем даже тогда, когда очень сильно злилась.
Этой ночью все спали неспокойно.
***
Разводились Бруно и Хельга вскоре после первого дня рождения Лилле. Развод официально зарегистрировали 12 марта, и это был своего рода праздник для семьи Тониссон. К тому времени Густав и Марина были помолвлены, и обоим никогда не нравился муж Хельги. На следующий день Бруно уехал в Таллин, даже не обсудив все, что касается его дочери. «Видимо, ему она тоже никогда не была нужна», - думала его теперь уже бывшая жена.
Ей, кстати, пришлось устроится на работу в кафе, где они познакомились. Как бы много она не думала о Бруно, но кафе «Virmalised» все еще оставалось местом, где Хельга любила проводить вечера за чашкой чая и свежей газетой с дочкой на руках. К счастью, Густав и его невеста любили проводить время с племянницей, поэтому проблем с няней не было: Марина всегда была готова взять Лилле к себе.
Хельга, казалось, медленно теряла свое «лицо». Иногда, встречая людей, с которыми она не виделась 5 лет, те не могли ее узнать. Ее пухленькое с виду лицо осунулось, мешки под глазами не исчезали, а кое-где даже выпирали кости. Девушка гасла на глазах; единственное, что заставляло ее глаза светиться – Лилле. Она все росла и росла, превращаясь в прекрасную девочку со светлыми волосами и глазами цвета темного шоколада, доставшимися от отца.
Спустя несколько лет от Бруно все так же не было вестей, но и Хельга не пыталась его найти. Хоть в ее сердце, может быть, и все еще жила любовь к этому загадочному парню, но умом девушка понимала, что искать его не стоит. Эстонка безумно сожалела, что оставила дочку расти без отца, одновременно понимая, что жизнь с Терасом сильно бы повлияла не только на нее, но и на Лилле. Хельга отчаянно пыталась вновь найти мужчину, которого бы она со временем полюбила, но кому же нужна молодая девушка с ребенком на руках, даже такая красивая и милая, как Тониссон.
- Мама, а расскажи мне сказку, - потребовала маленькая девочка, накручивая прядь своих тонких светлых волос на палец. Ее букву «р» все еще можно было услышать интуитивно – Лилле пока что не выговаривала ее.
- Какую?
Девочка пожала плечами и натянула одеяло до шеи. Ей вот-вот уже должно было исполниться пять.
- Могу про мишку или принцессу из книжки, помнишь, ты хотела?
- Нет, мама, я хочу про... Какую-нибудь девочку, - Лилле зевнула и прикрыла рот рукой.
- Я не знаю про какую-нибудь девочку, - улыбнулась Хельга. – Могу рассказать про Тамару Тихонову. Но это совсем не сказка, а, скорее, история. Это великая женщина. Она чемпионка.
- А что такое быть чемпионом? – темные глаза загорелись любопытством, и в такие моменты Хельга видела свое отражение в дочке.
- Это значит достигнуть чего-то такого, чего очень сложно достичь, - Хельга немного запнулась, потому что совершенно не знала, как объяснить значение такого легкого, казалось бы, слова.
- Например прочитать книгу самой?
Девушка рассмеялась.
- Ну можно и так сказать.
- Расскажи, - девочка по привычке прикрыла глаза, готовясь слушать очередную интересную сказку, а, точнее, историю мамы.
- Я мало знаю про эту женщину, но то, как она боролась за золото Олимпиады – поистине невероятное зрелище.
- А что такое золото Олимпиады? – дочка приоткрыла один глаз, мило сощурив и другой, и прикрыла рот рукой, зевнув.
- Это самая престижная награда для спортсмена. Это знак того, что ты лучший, - эстонка улыбнулась. – Та девушка, о которой я говорю, - одна из лучших. Она очень хорошо катается на лыжах.
- А что такое лыжи? – у Лилле, казалось, вопросы никогда не закончатся.
- Хммм... - Хельга замялась. – Это такие деревянные палки, на которых зимой можно ездить по снегу.
- Как на санках?
- Почти, - молодая мама рассмеялась.
- А можно мне попробовать потом? – Лилле вновь стала накручивать прядь волос. Дурацкая привычка, от которой мама старалась ее отучить, сейчас казалась милой и по-детски прекрасной.
Хельга замялась. Она понимала, что этого, скорее всего, не произойдет.
- А что ты мне еще расскажешь? – Лилле опять прикрыла глаза. – Может, ты мне расскажешь, где папа?
- Хэй, малышка, только не плачь, - а дочка и не думала. Спокойней ребенка, чем эта маленькая светловолосая девочка, казалось, просто не существовало. Характером Лилле пошла в отца: она всегда терпела боль, никогда не плакала, не капризничала, но плохо спала. – Папа уехал.
- А он вернется? – карие глаза блеснули в свете ночника.
- Я не знаю, милая. Спи, - девушка и сама уже расстроилась при упоминании Бруно.
- Но ты мне почти ничего не рассказала! – малышка вскинула руки и присела на кровати.
- Лилле, я уже не знаю, что тебе рассказать. Мне кажется, ты станешь самой умной девочкой на свете, если мы каждый вечер будем проводить за новостями. А у меня уже голова болит от этих всех рассказов.
- Совсем немного, - девочка прикрыла глаза. – Так мне будет легче уснуть. Может быть.
- Ну ладно. Хммм... А ты знала, что... Нет, это тебе, пожалуй, еще рано знать.
- Что? – глаза Лилле сразу же засветились любопытством. – Что?
- Совсем недавно на башне старинного замка в Таллине, это наша столица...
Но Хельга не успела договорить. Лилле мгновенно открыла оба глаза, услышав незнакомое слово.
- А что такое столица?
- Ох... - Хельга уже тысячу раз пожалела о том, что стала рассказывать дочке о событиях, которые даже некоторые взрослые толком не могут объяснить, что уж тут говорить про четырехлетнюю девочку. – Это главный город в стране.
- Но я думала, что главный город страны – Москва. Нам так говорила Виталина Робертовна.
- Все сложно, солнышко, спи.
И в этот раз Лилле, хоть и без охоты, но послушалась.
Хельга зашла на кухню и села возле телевизора. Сейчас в Париже начинался чемпионат мира по фигурному катанию, и не нужно было смотреть соревнования по этому виду спорта, чтобы понять, что Гордеева и Гриньков возьмут золотую медаль. Они выиграли Олимпийские игры, выиграют и чемпионат. На самом деле иногда Тониссон мечтала о золотой награде, висящей на ее шее. Стать спортсменкой – это не та мечта, которая мелькает в мыслях у многих. А если так оно и есть, то эти люди просто не понимают, чего же стоит быть чемпионом. Хельга понимала. Она видела множество спортсменов (не в живую, а по телевизору, конечно), и все они были из разряда людей, которые, если бы захотели, могли бы свернуть горы.
Было поздно. Около одиннадцати или что-то вроде того. Спать совершенно не хотелось. Во-первых, на небе не было ни облачка, звезды были видны как на ладони, а во-вторых, Хельга никак не могла выкинуть из головы глубокие карие глаза, которые она теперь вынуждена видеть каждый день. Точнее, не вынуждена, ведь ей в радость наблюдать за дочкой. Ей было интересно, где же сейчас Бруно. Уехал ли он в Таллин? Или, может быть, он все еще где-то здесь, в Нарве, наблюдает за своей бывшей семьей? А вдруг Бруно вообще сумел выехать из страны и просто не знает, как связаться? Впрочем, Хельга была уверена в том, что Бруно не имеет понятия о том, как поживает его дочь и бывшая жена. Хотя надо отдать ему должное: он каждый месяц присылает деньги, но девушка их не тратит. То ли гордость не позволяет, то ли что-то еще. Интуиция подсказывала ей, что эти деньги еще понадобятся. В самом скором будущем.
***
На пятый день рождения Лилле со своей женой отвез Хельгу с племянницей в Таллин. На старой полу-разваливающейся «Ладе» из Нарвы в столицу уже независимой Эстонии они доехали за 4 часа. Поездка была долгой и утомительной, но энергия девушки (пока еще сложно назвать ее женщиной) спасала ситуацию: семья Тониссон веселилась на славу.
Когда Марина с Лилле отошли чуть вперед, Густав поравнялся с Хельгой и начался тот разговор, которого эстонка так боялась.
- Я предлагаю вам переехать к нам, - вдруг сказал брат. Признаться, не этого Тониссон ожидала.
- Спасибо за предложение, но, во-первых, я не хочу вам мешать, а во-вторых, нам вполне прекрасно живется и в...
- Старой обшарпанной двухкомнатной квартире без штор и стола?
- Именно, и вообще-то, к твоему сведенью, у нас есть стол, - отрезала Хельга. Ей определенно не нравился разговор.
- Кухонный. Но Лилле скоро в школу, и где она, по-твоему, будет заниматься?
- На кухне и будет. Густав, нас всего двое, нам хватит места. У тебя скоро тоже пополнение, так что, пожалуйста, не говори глупостей.
Брат замолчал. Его, конечно, не устраивала позиция сестры, но ничего сделать с этим он не мог. Хельга всегда была свободной птицей: делала то, что ей хочется, никогда не слушала родителей, рано ушла из дома, да и переубедить ее было невероятно сложно. Густав же был тем ребенком, которым можно было хвастаться при любом удачном случае. Он всегда был лучшим: в спорте, в учебе, в поведении, ему даже всегда доставались лучшие девушки. Он, конечно, никогда не жаловался, но ему почему-то всегда хотелось быть похожим на свою сестру. Она была какой-то более живой, что ли. Он не мог объяснить. Но то, что они были абсолютно разными людьми, подмечали все: от родителей и до почти незнакомых людей.
- Он совсем не писал? – проглотив ком в горле, спросил Густав.
- Если ты назовешь его по имени, я не развалюсь, да и разговаривая таким способом ты делаешь ситуацию еще более драматичной, - заметила Хельга, глядя на то, как Марина пыталась объяснить Лилле, почему птицы летают, а люди нет (девочка уже давно задавалась этим вопросом).
- Куда уж более, - пробормотал брат. – Да или нет?
- Нет.
- Но ты собираешься съездить к нему, как-то прояснить ситуацию?
- Да.
- С Лилле?
- Нет.
- Хватит отвечать так!
- Как так? Я просто не хочу об этом говорить, и ты это прекрасно понимаешь! – Хельга начинала злиться.
- Понимаю, но то, что ты молчишь, держишь это в себе – неправильно.
- А что правильно? Кричать всем о том, какая я несчастная, о том, как же мир несправедлив, и вообще жизнь - полная жопа?
- Хельга! – он не впервые слышал от сестры такие слова.
- Знаешь, Густав, что неправильно? Когда ты, вместо того, чтобы меня понять, принять мое решение и услышать наконец мое мнение, осуждаешь меня за то, какая я есть. Я не виновата, что я не ты.
Парень остановился. Вместе с ним остановилась и Хельга.
- Я никогда тебя не осуждал, - честно сказал Густав.
- Возможно, насчет этого я погорячилась, прости, - она всегда довольно быстро остывала, - но согласись, я ведь права. Ты всегда считал, что я живу неправильно, хоть и говорил обратное. Я слышала твои разговоры с мамой обо мне. Суть в том, дорогой брат, что если кто-то из нас и делает что-то неправильное, то это скорее ты, чем я. Все, что ты делаешь – живешь по плану, который ты когда-то написал. Но нельзя расписывать жизнь по пунктам. Хотя бы потому, что ты никогда не знаешь, что она может преподнести тебе в следующий раз. Черт, да ты, наверное, даже никогда не делал того, чего тебе хотелось больше всего на свете! Вот что неправильно! Жить под диктовку своего мозга, а не сердца.
Густав не выдержал:
- По тебе видно, что ты счастлива от такой жизни!
- Ты не поверишь, но да, именно так. У меня есть прекрасная и обожаемая мной дочка, я прожила шесть лет в браке с человеком, которого искренне и всем сердцем люблю, и я работаю в месте, где мне очень нравится. А теперь подумай о том, нравится ли тебе хоть что-нибудь в твоей жизни?
И парень действительно задумался, потому что сестра была абсолютно права. Он не любил Марину, не любил работу, не любил место жительства и вообще его всегда что-то не устраивало. Но менять что-то он не собирался, потому что боялся того, что же может ждать его в будущем. И этот страх парализовывал, не давая двигаться вперед.
***
Когда Хельга заходила домой, в голове у нее до сих пор творился хаос. От того, что она виделась с Бруно, лучше не стало, да и ссора с братом абсолютно не помогала. Все было настолько запутанно, что жизнь казалась бессмысленной. Как только такая мысль посещала Хельгу, она сразу же смотрела на Лилле – все проходило. Темные «манящие» глаза дочки, как и обычно, в принципе, делали чудо, превращая Тониссон из в край запутавшегося человека в маму, в первую очередь.
- Было очень весело, мы же поедем еще? – спросила девочка, снимая туфельки.
- Надеюсь.
- А почему дядя Густав тебя обидел?
- Он меня не обижал.
- Но ты выглядела очень обесрукаженной.
- Обескураженной. И от кого же ты услышала это слово?
- Наверное, от тети Марины. Но, кажется, мама Арины тоже произносила это слово.
Хельга не знала, что на нее нашло, но она вдруг произнесла:
- Знаешь, наверное, сейчас не самое лучшее время для нравоучений...
- О! А я люблю нравоучения! – воскликнула девочка. – А что это такое?
- Неважно. Но если что-то будет мешать тебе делать то, что ты хочешь, не сдавайся, ладно?
- Мам, а ты можешь записать это, чтобы я запомнила? А то это как-то сложно звучит.
- Пока да, - улыбнулась Тониссон и убрала туфли на полку.