Рассвет

Глава 1

Комната была пропитана напряжением. Свет, пробивающийся через щели непрочной деревянной двери, едва освещал лица собравшихся. Даже мельком брошенный взгляд замечал оживление, царившее внутри. Тихий, дабы не нарушить торжественность момента, шепот, застывшие в ожидании люди – все указывало на то, что в этой маленькой, ничем не примечательной комнате произойдет нечто из ряда вон выходящее.

- Друзья! Попрошу тишины! —сказал высокий мужчина в очках. Его низкий, бархатный голос, легко перекрыл немногочисленные приглушенные голоса людей внутри. Их было всего лишь десять человек. В комнате было три стула, на двух из которых уже сидело два человека, один из которых и потребовал тишины до этого. Третий стул оставался незанятым. Тот, кто должен был на нем сидеть, опаздывал, и его отсутствие было не лучшим признаком. Мужчина с очками нервно протер вспотевший лоб платком, и уже в который раз взглянул на часы. Прошло уже тридцать минут, а хозяин третьего стула все еще не пришел. Он наклонился к своей соседке, чтобы задать вопрос, но его прервала отворившаяся дверь.

В комнату вошел молодой человек, широким взмахом руки поприветствовав собрание. Раздались вздохи облегчений и радостные возгласы.

- Добрый день, весьма добрый день, не так ли? Прошу прощения что опоздал, я собирал все необходимые вещи для нашего совместного предприятия. – он помахал увесистым мешком, из которого донесся приглушенный звон железа. Говорил этот человек быстро, проглатывая концы слов, что делало сложным понимание его речи, но живая сила, исходившая от каждого его предложения, полностью восполняла этот недостаток.

- Аргон, где ты был? Мы волновались. – мужчина с очками встал и крепко пожал руку пришедшему. Улыбка скользнула по его лицу, но через мгновение он вновь стал серьезен.

- Ты не можешь каждый раз сбивать все графики, мы же это обсуждали. У нас есть план, а ты его нарушаешь.

- Охх, вот давай только не начинай снова. Я вышел из дома заранее, но по дороге наткнулся на ломбард, владелец которого предложил мне вот это чудо – он пнул ногой мешок – и я не мог отказать ему. Ну, точнее, не совсем ему...

- Ты опять украл оборудование? – Лицо человека с очками налилось краской. Из-за его спины послышались сдавленные смешки.

- Так, все, об этом потом. Давай к делу, Леонард. – Аргон похлопал его по плечу. Затем, встав на свой стул ногами, он начал давно заготовленную речь.

- Друзья! Мы с вами ждали этого момента целых пять лет. Пять лет мы искали тех, кто согласится работать с нами для создания чего-то нового – а вы знаете, что в нашей стране эксперименты с чем-то, кроме магии, запрещены. Поэтому поиск затянулся. Но вот мы здесь, и это главное! – он поднял вверх руку, сжатую в кулак. Все в комнате торжественно повторили этот жест.

- Как вы знаете, магия может многое, но она слишком громоздка и неудобна. Вспомните, что ваши родители говорили вам, когда учили взаимодействовать с этой воистину обвораживающей силой: представь океан, говорили они, океан, наполненный чистой энергией. Осторожно опусти ладони в воду, почувствуй, как она обволакивает тебя, наполняет каждую частичку твоего тела своей теплотой. Возьми это тепло, вернее энергию, сосредоточившись, используй ее силу чтобы поднять этот мяч. – он на секунду умолк, переводя дух, и затем продолжил, - Все это, мои дорогие друзья, безусловно прекрасно, но! – и Аргон торжественно поднял вверх палец, чтобы все могли прочувствовать важность сказанного далее, - Но сила эта близиться плюс минус к бесконечности, а потому малоуправляема и трудна в усвоении. Да, некоторые великие маги могут поднимать огромные глыбы и управлять молниями. К сожалению, их количество близится к нулю. И хотя я готов бесконечно восхищаться их мастерству, тот факт, что они заставляют все остальное общество основывать свою жизнь на магии просто выводит меня из себя. Это если бы лучшие каменщики собрались и решили, что отныне единственно почетная профессия – профессия каменщика и развивать можно только и единственно ее. Кто дал им такое право?! – Аргон вопрошающе взглянул наверх, и все остальные тоже невольно подняли свой взгляд, но не увидели ничего кроме обветшалого потолка.

Речь Аргона была встречена с большим одобрением. Большинство собравшихся представляло из себя сборище радикальных студентов, не желающих жить так, как жили их деды и прадеды. Таков был Браун, сын холодных центральных земель материка, сбежавший из дома в семнадцать из-за нежелания становиться рыбаком. «Ты должен им стать» - кричал ему в лицо отец, глядя на него пьяно щурящимся глазами. На что Браун молча повернулся и вышел, чтобы никогда не вернутся обратно. Не существовало законе, запрещающего смену профессии. Но вслед за молчаливым уходом за Брауном последовали слухи и сплетни: так он обнаружил, что работы ему в своих краях не найти, а раз ничего не держало его там, он пошел на юг, дойдя до самого моря. Там он осел в небольшом портовом городе, сохранив в себе непримиримость к всем традициям и законам, которые ассоциировались у него только с его отцом. Обычно нелюдимый, сейчас он с радостью стоял среди людей, которых гордо называл «товарищами», и вместе с ними хлопал речи Аргона. Его суровое лицо, со слишком рано появившимися морщинами, серебристой от загара кожей и ярко-голубыми глазами, расцвело, и на губах его появилась улыбка.

Совсем иная история была у Элизабет, той молодой девушке, которая удостоилась чести занимать один из трех стульев, которые предназначались для основателей этого удивительного общества. От нее веяло аристократизмом: в том, как она непринужденно сложила ноги и скрестила руки так, будто это самая удобная и естественная поза, в том как опрятно сидело на ней ее белоснежное платье, слегка обнажающее столь же белые плечи, в изящной улыбке ее губ и нежной коже ее лица. Недостаточно одаренная от природы, чтобы стать высокомерной, но достаточно целеустремленная, чтобы преодолеть свое изначальное несовершенство, Элизабет столкнулась с неожиданным препятствием. С детства она увлекалась цифрами и красотой математики, завороженно наблюдая за миллиардами звезд в тщетной попытке посчитать их. С легкостью выучившись всей науке, которую ей мог рассказать домашний учитель, она поступила в столичную академию, полная надежды и волнений перед своим блестящим будущим. Однако, жизнь оказалась прозаичнее. Академия оказалась второсортным местом, куда по связям отправляли совсем уж неспособных детей аристократов. На все ее возмущения и требования учителя разводили руками: чего вы ожидали от школы математики? Понятно, если бы мы учили вас магии, то конечно, - в этот момент обычно сонное лицо директора оживлялось и он потирал руки словно все его мечты уже осуществились, - Магия, это ведь совершенно другой уровень, другой престиж, - и так могло продолжаться до бесконечности. Окончательно разочаровавшись в Академии, Элизабет покинула ее, уехав на юг, где решила заняться собственными исследованиями. Здесь она и встретила Арагона, который смог быстро вовлечь ее в это предприятие, обещая плодотворное поле для ее математического ума.

Элизабет сосредоточенно смотрела на Арагона, сомкнув губы в легкой усмешке. Легкая снисходительность, привилегия аристократов, впиталась в нее с детства, став ее неотьемлимой частью, обижаться на которую было бы так же глупо, как обижаться на цвет волос или длину ног собеседника.

- Все что ты говоришь прекрасно, Арагон, но позволь мне вмешаться и рассказать наконец-то нашим дорогим друзьям, зачем мы все здесь собрались. – сказала она. Элизабет говорила тихо, после каждого предложения беря паузу, словно пытаясь успокоить собеседника и воззвать к его разуму. Увидев, что она начала говорить, все сразу замолчали, и в полной тишине ее слова прозвучали особенно загадочно.

- А между тем, мы собрались здесь с благородной целью – сделать шаг вперед в тех науках и ремеслах, где прогресс веками тормозился магами, показать всю силу новой науки перед устаревшей и бесполезной магией. Когда я только встретила Арагона, он изложил мне эту мысль, точнее ощущение. Чувство того, что перемены возможны, более того, они необходимы – вот что он смог тогда передать мне не столько словами, сколько взглядом.

Чувство, бесспорно, - она особо подчеркнула это слово, - было прекрасным. Но как проявить прогресс, как абстрактное сделать настолько физическим и понятным, чтобы это понял каждый житель этого города? Ведь прогресс – это не столько создание нового, сколько усложнение старого, приобретения им новой формы. В длинной цепочке эволюции к предмету добавляются всю новые и новые мелочи и постепенно он меняется, обретает новый смысл, приводя нас к новым высотам. Кажется, что это должен быть рывок. На деле же это поступательное движение.

Стало быть, мы должны были не изобрести новое, а улучшить старое, и процесс улучшения убыстрить настолько, чтобы он произвел ошеломляющее впечатление. И после минутного молчания Арагона осенила. Продолжишь? – обратилась она к молодому человеку, все еще стоящему на стуле.

- Да, конечно. И мы придумали станок. Это, мои друзья, механизм, превращающий лен, или шелк, или прочий материал в ткань, но без магии. –

- И как именно это поспособствует прогрессу? – спросил недоверчивый голос из толпы. Арагон прервал свою речь и посмотрел на спросившего. Под осуждающими взглядами окружающих тот покраснел и начал бормотать извинения. Слегка усмехнувшись, Арагон продолжил:

- Прогресс заключается здесь в том, что эффективность наших работников будет, по нашим с Элизабет подсчетам, в десятки раз выше обычного метода, а сам товар – в несколько раз дешевле!

По комнате прошелся уважительный шепот.

- Нет сомнений, что с такой низкой ценой мы разбогатеем в считаные месяцы, а деньги мы поделим поровну, чтобы каждый смог осуществить свою мечту!

Тишину комнаты разбил шквал аплодисментов. Люди радовались так, будто уже держали эти деньги в руках.

Так, в старой мельнице на окраине города, началось создание первой в империи манифактуры. Первая проблема возникла сразу же: что производить?

- Я предлагаю льняные рубашки! Последний раз, когда я покупал у мастера костюм, рубашка обошлась мне в круглую сумму! – требовал Аргон.

- Ты понимаешь что мы не можем делать одежду на заказ? Они все будут одинакового размера, а значит покупателей будет меньше. Мне кажется, что лучшим решением будет посуда для кухни – у нас много домохозяек и они наверняка обрадуются дешевым изделиям. – отвечала ему Элизабет.

Страсти накалились нешуточные. Каждый выбрал себе свой товар, который считал единственно верным, и начал доказывать, что именно его и нужно выбрать. Из-за шума никто уже не понимал друг друга, но каждый все же надеялся перекричать оппонентов и отстоять свою точку зрения. Возможное кровопролитие пересек Браун, с силой ударивший молотком об железный механизм мельницы.

- Послушайте! – из-за жары он снял с себя камзол и стоял перед собравшимися в одной рубашке, с взъерошенными волосами, что придало ему внушительный вид, которого хватило, чтобы добиться тишины.

- Сначала, хоть кто-нибудь посмотрел, какие у нас есть инструменты и материалы? – ответом ему была тишина.

- А я посмотрел. Единственные материалы, что у нас есть – хлопок. Спасибо Карлу, который нес его сюда на своем горбу через весь город – небольшой человечек, стоявший в задних рядах, вскочил и скромно улыбнулся.

- С инструментами дела обстоят лучше: в мешке я нашел десять пил, восемнадцать веретен и семь молотков. Там есть еще несколько вещей, но они не работают. С учетом всего, что было сказано, я предлагаю проголосовать за производство ткани, без ее дальнейшего преоброзавания, что и универсально, и единственно возможно.

- Прекрасная идея! Я за! – воскликнул Аргон, подняв руку вверх. Элизабет, а затем и все остальные также подняли руки, выражая свое согласие.

- Давайте далее, чтобы избежать пустых споров, будем по очереди говорить перед всеми, а затем поднимать руки в случае согласия. И выберем тот вариант, который наберет больше всех. – предложила Элизабет.

- Я за. – сказал Браун и с улыбкой поднял руку.

(Что за чудеса происходили на этой некогда заброшенной мельнице! Будто идеи, скованные на протяжении десятилетий, наконец-то нашли себе выход в этом уютном уголке мира и вырвались на свободу со страшной силой! За один день пятнадцать человек создали манифактуру и посеяли зерно демократии, сами того не подозревая. Ведь саму идею сдержать невозможно, поскольку она существует за рамками физических оков. Можно запретить высказывать те или иные мысли, воспитывать с детства их неприятие, но человеческое стремление к изменениям, подкрепленное его постоянно растущими потребностями, и выходящим отсюда постоянным недовольством, найдут себе путь. Они изменять свою форму, будут чем-то более чувственным, чем рациональным, но прогресс придет, так или иначе.)

Работа по организации предприятия закипела с новой силой. Захваченные неожиданным для них самих порывом, пятнадцать человек работали днем и ночью, проводя ночь на мельнице, чтобы не тратить время на дорогу в город и обратно. Инструментов очевидно не хватало, и поэтому общим голосованием был выбран Карл, чтобы отправиться в город и купить их. На день, пока он отсутствовал, было решено сконцентрироваться на организации рабочего места. В подвале мельницы нашлись ящиков с инструментами и материалами, предназначавшиеся для починки механизма, перемалывающего зерна в муку. Элизабет тут же заявила, что эти вещи можно переделать в новые станки, и, взяв с собой несколько добровольцев, заперлась в подвале, запретив заходить отвлекающим ее дилетантам.

Пару слов необходимо сказать и о самой мельнице. Мельница на окраине города была тенью собственного величия, следом великой прошедшей эпохи. Тогда, сотню лет назад, этот город населял другой народ, незнакомый с магией, а потому строивший грандиозные, чтобы добыть то, что маги получали взмахом руки и бормотанием пары заклинаний. После войны народ, вместе с городом был бесследно поглощен империей, основавшей здесь новое место – город Тороньвар, названный в честь тогдашнего императора Торона, из династии Вардов. Тороньвар быстро превратился в один из крупнейших городов нового, магического мира, а старая мельница так и осталась на окраинах, одинокая и забытая до сих пор.

Но теперь в ней кипела жизнь. Трудолюбивые руки наводили в ней порядок, вставляли давно разбитые окна, чинили сломанный пол, протирали запыленные шкафы и столы. Даже снаружи мельница преобразилась: дубовая дверь, прежде покосившаяся и не закрывающаяся, была отремонтирована и отполирована; глиняные стены, изрядно истерзанные ветром и дождем, было приведены в достойное состояние. Но главное происходило внутри. Здесь, под строгим надзором Брауна, проявившего свои недюжинные организаторские способности, выстраивалась целая система, которая должна была стать самой эффективной в мире.

Для подвоза материала и его хранения был выбран подвал, за сухость и прохладность в нем, что для льна было особенно важно. Для его доставки был расширен черный вход. Проще говоря, глину попросту увлажнили с помощью нескольких заклинаний, раздвинули вход, и затем снова закалили глину, сделав ее обратно твердой. Из подвала лен доставлялся вверх по узкой трубе, которая ранее использовалась, чтобы ссыпать в подвал перемолотые зерна. Маг просто подходил к трубе, торчавшей прямо из пола, произносил заклятие притяжения и из трубы вылетал лен, который аккуратно укладывался на тележки.

Далее тележки везлись к двум ткацким станкам, которые и выполняли оставшуюся работу.

Когда первая партия льна была протянута тонкими нитями по станку, Элизабет от волнения вцепилась ногтями в плечо Аргона.

- А если не сработает? Если все это было зря? – спросила она у него, дрожа от волнения и предвкушения одновременно.

- Сработает. – спокойно ответил Аргон.

И действительно, как только Браун начал крутить ручку колеса, весь механизм пришел в движение. Веретена завертелись, и лен начал превращаться в пряжу. Одним движением руки, вращавшей колесо, Браун делал больше, чем обычный ткач за несколько часов работы. Веретена работали в едином ритме, десятки шестеренок и болтов действовали единым механизмом, без зацепок или отставаний.

Все замерли, отдавая минуту памяти времени, когда казалось, что подобное невозможно. Теперь же они видели чудо своими глазами и возможности будоражили даже самых скупых на эмоции членов их общества.

Спустя несколько дней непрерывной работы станков, у которых стояли посменно, первые несколько рулонов пряжи были готовы. Это был первоклассный материал, ничуть не уступающий ручным изделиям. Рулоны с осторожностью погрузили на тележку, в которую запрягли двух серых ослов.

Честь продать первую партию товара досталась троице основателей: Аргону, Элизабет и Брауну. Они уселись на повозку, и та покатила в сторону города.

Троица ехала молча, наблюдая как мимо них медленно проползают дома, встречающиеся все чаще и чаще. Бескрайние золотистые поля постепенно уступали каменной кладке, а тропа сменилась мощенной брусчаткой. Тележка проезжала мимо домов фермеров, которые были достаточно богаты, чтобы купить себе землю и нанимать рабочих, которые возделывали ее. Каждый дом отличался от предыдущего, но все их объединяло четкое разделение строения на два уровня: уровень господ, находящийся на втором и третьем этаже, с красивым орнаментом на окнах, резными ставнями и беленными стенами, что считалось признаком опрятности и благополучия семьи. Ниже, практически у земли, существовал уровень наемных работников, с окнами, упирающимися в брусчатку и грязными от уличной пыли стен.

Молчание решил нарушить Аргон.

- Что вы планируете делать с деньгами, которые мы заработаем?

- Ничего – пожала плечами Элизабет. – Моя семья и так богата, и все, чего я бы не пожелала, мне легко бы купили. Я работаю с вами не ради денег.

- Я бы – мечтательно начал Браун – купил себе квартиру с видом на главную площадь Тороньвара, там, где шумит фонтан с двенадцатью прекрасными статуями, дома покрыты золотом и изысканными узорами... - он замолчал, смутившись собственных откровений.

Они подъехали к городу. Центральная дорога, ведущая к богатому центру, манила их, но пока что было решено ограничиться рынком в восточной части города. Аргон убедительно доказал, что, раз их товар выделяется своей невысокой ценой, то и продавать его надо в районах среднего класса. Да и к тому же, учитывая, что лишние вопросы им не нужны, место подальше от штаба ордена, который следит за соблюдением «традиций», выглядит гораздо привлекательнее.

Рынок на востоке оказался небольшой площадью, полностью покрытой куполами шатров, под которыми торговали всеми товарами, что могли понадобиться бедной домохозяйке этих районов. Разложив ткани и ковры, продавцы зорко следили за вороватыми детьми и в случае чего били их любопытные пальцы небольшой плетью.

Троица обосновалась в заранее арендованном шатре на самом краю рынка, и, аккуратно разложив тюки ткани, стали ждать покупателей. Шатер оказался небольшим, но уютным. Под пестрым покрытием поместилось три стула, несколько огромных сундуков, куда сложили всю ткань, и огромный стол, занявший все остальное пространство, который стоял у одного из богачей города, но потом его разъела моль, и его выбросили прочь. Покупатели нашлись быстро. Буквально через пять минут к ним подошла старуха, которая начала с интересом разглядывать их товар. По ее рваным лохмотьям и грубым чертам лица явно угадывалась принадлежность к Малои – расе тех, кто населял эти места до прихода империи. Малои не владели магией, а потому быстро обнаружили себя на самом дне иерархии империи, что вовлекло этот народ в замкнутую цепочку обнищания и склонило перед страшным врагом – нуждой. Старуха осторожно подняла рулон ткани и начала рассматривать его со всех сторон, ища изъяны в покрое и дыры. В глаза бросались ее грубые руки: дешевое мыло покрыло кожу волдырями и красными пятнами, ногти сломаны и забиты грязью из-за копания в огороде – небольшие участки на крышах были у каждой семьи Малои, чтобы экономить на еде. По сравнению с атлетически сложенными Аргоном и Элизабет старуха казалась неряшливым пятном, ошибкой мироздания. Вид старухи вызвал жалость лишь у Брауна, не привыкшего к подобному за год своей жизни на юге, остальные двое же уже свыклись с этим, как свыкаются с видом из окна.

- А товар-то хорош. Давныча я на базаре не видала таких тюков. – пробурчала старуха скорее себе, чем им. Звуки ее речи исходили из самых глубин ее легких, при этом она почти не шевелила губами, произнося слова. Старуха говорила на грубом жаргоне, который был популярен у низших слоев общества, но чужд таким как Элизабет. Старуха положила рулон на место и твердо заявила:

- Шестьдесят золотых за один тюк, и ни монетой больше!

- Что? Да как вы вообще могли такую цену назвать? – задохнулась от негодования Элизабет, но Браун одернул ее и шепнул девушке в ухо:

- На таких рынках нет цен, все торгуются, и старуха просто назвала самую низкую цену, которая пришла ей в голову. Не переживай. – обратившись к старухе, он продолжил:

- Ну будет тебе, старая! Сама видишь, что работа хорошая, и стоит недешево. Сто пятьдесят золотых – вот наша первая и окончательная цена.

Старуха молча замерла, будто в оцепенении. Затем, расхохотавшись, быстро расплатилась и схватив свой тюк, бросилась прочь.

- Мне кажется, она слегка свихнулась. Хотя я тоже недолго выдержу в этой духоте. Дорогой мой, принесешь мне что-нибудь выпить? – кивнула она Аргону. Тот кивнул, и отправился на поиски, быстро скрывшись в толпе.

- Зря ты так с ней. – после недолгого молчания сказал Браун. – Да и вспомни, что она услышала. Хорошая ткань ручной работы стоит дорого, и за наш тюк она заплатила раза в два меньше, чем ожидала. Так что похоже, что сумашедшими выглядим мы. – кивнул он плечами.

- Может быть. Даже забавно, что мы настолько превосходим наших противников по ремеслу. – Элизабет задумчиво постучала пальцами по столу. Это жест всегда был спутником ее размышлений, словно рассеивая хаос сознания и концентрируя мысли в единый ритм, совпадающий с ритмом стучащих пальцев.

- Ведь какая ирония: чтобы уметь создавать дешевую ткань, а по сути, повысить свою продуктивность, надо быть хорошим магом. Но талантливый чародей никогда не начнет строить свою карьеру ткача, нет – он пойдет в орден, в армию, и прочие престижные места. В итоге ткачами становятся те, кто не нашел себе место нигде более, и, раз их продуктивность низка, то и цены у них высоки соответственно.

- Но ведь орден раздает еду, одежду, помогает нуждающимся. А для армии много раз шила одежду пострадавшим во время наводнений.

- Понимаешь в чем дело: это сглаживание противоречий, а не их решение. Ведь мы здесь пришли не благотворительную помощь оказывать. Мы пришли ломать старый порядок, уже давно всем осточертевший и стоящий только по инерции. Да, орден помогает нищим, но из-за ордена нищета и существует. Да, армия спасет раненых после наводнения, но найдет ли она им потом работу, спасет ли их от голодной смерти?

- Не слишком ли многое ты хочешь уничтожить разом? – осторожно заметил Браун, глядя Элизабет в глаза. Та отвела взгляд.

- Иногда смотришь на вещи, которых не должно было быть, потому что они нерациональны, бессмысленны и вредны, и понимаешь, что убрать их – это вопрос хоть и сложный, но возможной, однако проходит день за днем и ничего не происходит. Тогда, при взгляде на безразличие тех, кто это творит, кто не беспокоится ни о нас сейчас, ни о будущем такая злость внутри просыпается, что, кажется, проще сразу их всех извести как страшный сон и строить новую жизнь без этих черных пятне, которые так долго отравляли нашу жизнь.

Их прервали несколько женщин, которые подбежали к прилавку. Они тяжело дышали: судя по всему, дорогу до шатра им пришлось пробежать.

- Это у вас тюк сто пятьдесят золотых стоит? – тяжело дыша, спросила одна из них.

- Да. – ответила Элизабет. Женщины быстро взяли тюки и, расплатившись, убежали прочь. С этого момента слухи начали играть на руку троице. Из уха в ухо летела новость о новых торговцах, прибывших не то из столицы, не то из далеких восточных степей, и предлагающих ткани за смешные суммы. Были и обвинения в черной магии, и хозяйки кивали, мол да, дело явно нечисто, но сами тихо совали детям в руки монеты и посылали за материалами. Всего лишь за какие-то полчаса весь рынок переполошился. Словно огромное осиное гнездо, разбуженное от вторжения медведя, он зашумел и закружился, и вся масса пчел кинулась к одному шатру.

Когда Аргон вернулся, вся ткань уже была продана, лишь несколько оборванных клочков сиротливо лежали на дне ящиков. Взглянув на небольшую кучу золотых монет, Аргон присвистнул:

- Такими темпами мы переедем в центр, на золотую площадь. Сколько говорите, две тысячи монет? Я помню, что мой брат, занимая неплохую должность в столице, тоже получал две тысячи монет – но в месяц! Такие суммы, господа, и в столь малый срок! В наши руки сейчас попадает огромная ответственность – распорядится этим капиталом. Ведь в этих монетах заключен результат нашего труда, отлитый в королевском литейном дворе, и этот труд мы можем обратить в пользу иного рода.

На протяжении следующей недели новость о новых мастерах, шьющих ткань за бесценок, разлетелась по всему городу. На тихие вопросы о том, как же они добились такой низкой цены, Элизабет с усмешкой отвечала, что они пользуются заклинанием, которое «ткет» лен. Так за троицей, каждый день исправно приезжающей в город с новой порцией товара, закрепилось прозвище ткачей.

Город взбудоражился, ужаснувшись вторжения в его устоявшуюся жизнь. Баланс, на хрупкость которого до этого легкомысленно закрывали глаза, начал рушиться. Изменения в одном месте порождают волну, цепной реакцией меняющей все вокруг себя. И даже если виновники этих изменений начали сдвиг добровольно, по своей воле, то остальное общество этого выбора лишено: им лишь остается принять, что изменения наступили. Есть ли право у какого-либо человека на это? Он может мотивировать свои поступки тем, что в далекой перспективе польза превысит все убытки. Однако разоренным мастерам не суждено дожить до этой перспективы, как не суждено дожить до этого и их семьям. Если они получат лишь страдания, то можем ли мы пойти по их головам? Хватит ли духу хоть у одного человека обречь на голодную смерть одного ребенка ради счастья сотен других детей?

Глупо было бы обвинять наших героев в слепоте и узости взгляда. Обвинить их в начале неизбежного процесса – все равно что обвинить служителей ордена, которые не успели вовремя арестовать Элизабет. В исторической перспективе люди – инструмент событий, способ их проявления, но не их первопричина.

Впрочем, маховик этой истории лишь начинал раскручиваться, и мастера-прядильщики были полны решимости разобраться с конкурентом, возникшим из ниоткуда. Если для Малои появление ткачей было настоящим спасением, ведь теперь они могли позволить себе заменить лохмотья на достойную одежду, то для мастеров это стало катастрофой. Если бы их противником был просто искусный маг, то они могли надеяться на то, что спрос превысит предложения, и Малои придется докупать ткань у мастеров. К их несчастью, манифактура на мельнице производила ткани больше, чем городу требовалось в принципе, таким образом претендуя отнять даже экспортный доход самых знатных мастеров города.

Все прядильщики города всегда осознавали себя пусть и не самой дружной, но все же семьей, и такое наглое покушение на их жизнь вызвало настоящее негодование. Почти сразу было решено, что дело нечисто, и с наглыми ткачами надо разобраться как можно скорее. Задание предстояло исполнить мастеру Дрелони, или просто Дреду, как его здесь называли. Этот болезненного вида молодой человек, страдающий от туберкулеза и из-за него же переехавший к морю, с готовностью согласился. Невысокий юноша, уже миновавший года своего рассвета: теперь солнце его жизни клонилось к закату. Вид его был пришибленный, он вечно сутулился и, казалось, старался спрятаться под широкими полами своего шерстяного кафтана. Из-под густых бровей глядели два глаза, с осторожностью рассматривающих все вокруг. Впрочем, его наглая улыбка сильно портила впечатления. Дрелони имел личные счеты с ткачами: его небольшая лавка, в самом центре трущоб, в последние несколько дней совсем не видела посетителей, а его кошелек – денег. Совет мастеров постановил Дреду припугнуть ткачей и заставить их если не уйти из города, то хотя бы повысить цену. В качестве аванса его возвели в статус почетного мастера-прядильщика, который присваивался прядильщикам лучших тканей в городе.

На следующий день Дред встал на дороге, по которой обычно ездила тележка ткачей. Это была небольшая улица перед рынком, настолько узкая, что кривые кровли домов практически соприкасались друг с другом. Несколько лучей солнца пробивались через щель между крышами и освещали клубящуюся в воздухе пыль. Старые стены поросли густым плющом, в котором Дред и спрятался от любопытных взглядов. Весь шум улицы поглощал зеленый щит плюща, и на улице стояла мертвая тишина. Вдали послышался цокот копыт и скрежет деревянных колес. Повозка, еле влезающая в щель между домами, повернула и въехала на улицу. Когда она приблизилась, Дред вышел из плюща и встал перед ней.

- Ты что встал на пути, под коня попасть хочешь? – послышался раздраженный голос Элизабет.

- Мадам, – учтиво начал Дред, - у меня есть к вам деловой разговор.

- Что случилось? – спросил Браун, внимательно оглядывая Дреда.

- Случились вы, господа ткачи. – холодно ответил Дред. Он начал свою речь размеренно и спокойно, но под конец туберкулез начал брать вверх: после каждого предложения он останавливался или кашлял. – На протяжении почти сотни лет ни один из мастеров-прядильщиков не знал нужды или горя. Работы хватало на всех, и всем хватало прибыли. Когда были трудные времена – мы вместе с ними справлялись, когда торговля расцветала – мы делились лишним с ближним своим. И тут пришли вы. Зачем вы принесли эту ткань? Зачем вы хотите обречь нас на голодную смерть? Ведь у многих из прядильщиков есть семьи с детьми, и их надо кормить. Притом вы производите больше, чем кому-либо нужно, вы буквально осыпаете город грошовой тканью, которая ему не нужна и даже вредна. Раньше мы страдали от налетов саранчи: но я никогда не мог представить, что нам придется страдать от рук своих же братьев по ремеслу, желающих нажить как можно больше денег. Зачем вам эти богатства, добытые беспрестанным и нерадостным трудом? Разве не сама работа должна приносить вам радость? Пока манящий блеск денег не ослепил вас, я заклинаю вас – отступитесь от своего дела, вступите в гильдию прядильщиков, спасите нас всех!

Повисла минутная тишина. Браун молча опустил взгляд. Затем Аргон рассмеялся:

- Ну и чушь рассказал ты нам, мастер! Выходит, по-твоему, это мы здесь злодеи, что хотим выпить кровь из вашего рода? А не выли десятилетиями обдирали до нитки Малои, ставя такие цены? И когда мы принесли им спасение, облегчили их тяжелую жизнь, вы восклицаете об ужасном бедствии. А мне кажется, что ваш народ больше боится, что вы больше не сможете праздно сидеть в своих шатрах и требовать огромные деньги за свое рванье.

Дред покраснел от гнева. Воспитанный в небогатой дворянской семье, он не мог перенести оскорблений. Вспыхнув, Дред выхватил из-под кафтана арбалет и выстрелил в направлении Аргона. Стрела пролетела мимо и врезалась в стену. Сзади раздался пронзительный крик. Дред резко обернулся и увидел убегающую девочку, которая видела все происходящее. Дальше все произошло мгновенно: спасаясь от бросившихся в погоню Аргона и Брауна, Дред выбежал на рынок, где его сразу же окружила толпа Малои.

Толпа поглотила Дреда, и градом тумаков и ударов в спину вынесла в центр. Люди окружили прядильщика. Отовсюду послышались гневные возгласы и обвинения. «Жулики!», «Кровопийцы!» - послышалось из толпы, а когда маленькая девочка до конца рассказала все произошедшее, то к выкрикам добавилось и «Убийцы!». Еще двоих мастеров, торговавших в соседних шатрах, схватили и бросили к Дреду, успев по пути наградить несколькими сильными ударам. Море людей, почувствовавшее свою силу, искала на кого же эту силу выплеснуть, и прядильщики, к несчастью своему, оказались подходящими кандидатами. Толпа быстро заполнила весь рынок, круша все шатры, разрывая ткань с вышитым знаком мастеров. Накопившаяся за долгие годы злоба и противоречия выплеснулись теперь совершенно неожиданно и со страшной скоростью. Минуту назад полупустая площадь, заставленная шатрами, превратилась в бесчисленные массы людей, с остервенением громящих все что им попадалось под руку.

Троица безмолвно смотрела на творящийся хаос. Они залезли на тележку, чтобы лучше видеть происходящее. Аргон, которому стрела поцарапала щеку, поминутно пожимал руки подходящим к нему мужчинам и женщинам и убеждал их, что он в порядке. Одна чувствительная дама расплакалась и назвала Аргона настоящим героем.

- Как нам успокоить эту бурю? – задумчиво спросил Браун. С момента встречи с мастером он выглядел рассеянным, даже немного отстраненным. Взгляд его блуждал, перескакивая с одного предмета на другой, но был видно, что мысли его где-то гораздо дальше.

- А нужно ли? – воскликнул Аргон. Прошедшая опасность лишь раззадорила его. Он пылал энергией, и казалось, в этот момент был готов на что угодно. И без того быстро говорящий, в приступе волнения он буквально выбрасывал слова, не делая пауз.

- Взгляни на это море, нет, на океан! Что за сила! Вот она – сила, что сметет все, и даже больше! Пусть бушует костер, пускай пламя сожжет прогнивший дом и обнажит фундамент, пускай! События, нет, моменты истории, разворачиваются перед нами, друзья, братья! – он взмахнул руками в сильном волнении.

- Взгляните на этого колосса! Не это ли тотмаховик, что сможет сдвинуть дело с мертвой точки и начнет то, что мы так долгождали? Стоит человеку месяц с утра делать взмахи руками, как он уже будетсчитать это предприятие единственно возможным и неотъемлемым в своей жизни. Любойпорок, дурная привычка, повторенная сотню раз, перестает быть чем-то злым: онапревращается в обыденность, норму, с которой человек мириться, а не борется. Представьтеже целый мир, общество, в котором с детства в каждом его члене воспитываетсянезыблемость текущего порядка! Какая сила нужна, чтобы хоть как-то сдвинутьэтого титана!

- Право, Аргон, ты совсем потерял голову. Тебе нужно успокоиться – сказал Браун.

- Нет, Я не хочу успокаиваться! Успокоиться – значит вернуться к праздной жизни, этой обыденности, тянущей тебя на дно, как болото. Только жизнь на пределе сил, в постоянной мобилизации есть настоящая жизнь. Usque ad terminum vitae! – добавил он. Отец Аргона был священником и заставлял сына заучивать древние писания, поэтому в минуты сильных волнений речь Аргона переполнялась устаревшими оборотами и высказываниями.

Все это время Элизабет молча стояла рядом и наблюдала за перепалкой двух друзей. Затем она встряхнула головой, будто отгоняя лишние размышления и, взмахнула рукой в странном жесте, будто подкидывая невидимый мячик. Из руки вырвался столб огня, закрутившийся в витки пламени. Толпа замерла, все взгляды устремились на Элизабет. Она поправила упавшие на лицо локоны волос. Руки ее слегка дрожали. Девушка обвела взглядом людей и глубоко вздохнула.

- Послушайте, уважаемые Малои. Я понимаю, и даже разделаю вашу ярость по поводу мастеров-прядильщиков, но нам нет никакой нужды устраивать погромы. Вы хотите им отомстить: есть способ разорить их окончательно, и я думаю, мы все согласимся, что видеть их в нищете будет гораздо приятнее чем убить. – толпа сохраняла молчание.

По озадаченным лицам и перешептыванию было видно сомнение в словах Элизабет. Но, по сути, она уже победила. Если такую непрочную систему как толпа, удастся отвлечь от цели, возникшей на эмоциях, то она сразу же остынет к ней. Так же охладевает к игрушке младенец, забывая о ней сразу же как он выпускает ее из рук. А после потери одной цели нужна другая, и тот, кто отвлек толпу от одной цели, может дать ей другую. В этот момент и оратор на трибуне, и писатель становятся очень схожи: оба имеют власть, близкую к абсолютной, и оба стремятся эту власть использовать, чтобы сообщить людям что-то. Увлеченный оратором или писателем человек забывает об остальном мире, и это выводит властителя умов за рамки времени и пространства, дает ему самый могущественный инструмент – слово. Однако власть рассказчика не абсолютна. Чем дальше он ведет свой рассказ, или выступление, тем больше правил он создает и логических заключений делает. По человеческому же стремлению к логике, эти правила и умозаключения должны соблюдаться, чтобы сохранить целостность речи. В начале выступления оратор может заявить как истину абсолютно любую вещь, но далее он не может отступиться от своих слов, если не хочет потерять интерес слушателя. Каждое его следующее заявление сковывает его обязательствами. И даже боги так постепенно становятся обычными людьми, подчиняясь собственоручно созданным правилам. Самое забавное, что после многих лет соблюдения этих «правил» сами выступающие часто забывают, что эти законы были созданы ими же и начинают почитать их как за нечто незыблемое, связанное с основой мироздания и т. П.

- Производство ткани мы у них уже отняли. Это был серьезный удар, но не смертельный. Мастеров пока держит на плаву шитье: они покупают у нас дешевую ткань и шьют из нее более дешевую одежду. Многие из вас умеют шить без магии, с помощью инструментов, но магам удается создавать более качественный продукт. Я думала над тем, как дать вам преимущество и нашла ответ. Ваш процесс шитья полностью совпадает с процессом шитья у магов: один рабочий шьет одну рубаху. Но более эффективным будет шитье, где процесс создания рубахи поделен на множество мелких операций, каждую из который выполняет один рабочий. Это позволит ему приноровиться к этой операции, и выполнять ее так же эффективно, как и среднему магу, и даже больше. Объединившись в рабочее содружество, вы сможете уничтожить мастеров и выйти из той нищеты, в которую они вас загнали!

Толпа воодушевленно закричала. Они мало что поняли из речи Элизабет, но чувство, что кто-то там, наверху, знает, что делать и в этом поможет, их радовало. Впервые за долгие годы к этим людям обратились как к равным, но что важнее – им пообещали прекрасное будущее.

Малои с воодушевлением приняли предложение Элизабет и под руководством прибывших с мельницы «ткачей» - это прозвище окончательно прикрепилось ко всем членам общества, положившего начало манифактуре – приступили к созданию собственных манифактур, основанных на разделении труда. Удивительно, насколько быстро заложенное зерно промышленной революции начало пускать корни, влезая в остальные сферы экономики. Оно будто осознавало свою хрупкость, и, решив, что лучшая защита – нападение, перешло к решительным действиям. Вместо того чтобы стать подобным окружающей действительности, оно начало менять действительность.

Создание манифактуры на мельнице привело к избытку ткани: этот избыток должен был быть переработан, и для этого требовалось либо просто больше рабочих, либо более эффективное их использование. Мастера прядильщики могли попытаться договориться с Малои, начав обучать их прядильному ремеслу, чтобы создать больше рабочих. Но вместо того чтобы отступить, организовать новую линию обороны и сдержать наступление прогресса, мастера пошли в безрассудную атаку, не понимая, что они не могут уничтожить ткачей, а способны их лишь приостановить.

На следующий день после «происшествия», как стыдливо назвали газеты первую победу нового порядка, Элизабет пригласили Маоли, чтобы обсудить все детали устройства новой манифактуры. Она хотела взять с собой всех ткачей, но ей вежливо объяснили, что для предотвращения слухов от неожиданного визита пятнадцати магов в центр городских трущоб лучшей пойти лишь ей со спутником. Сопровождающим Элизабет выбрала Брауна, со смехом сказав ему, что он наверняка видел такие же трущобы на диком севере.

Ночь было решено провести у Брауна, откуда по утру их должен был забрать один из Малои, постучав в дверь пять раз. Когда они зашли в его комнату, Элизабет поморщилась. Место, где жил Браун, несла на себе след бедности. В единственной комнате была старая кровать, с поношенным матрасом, большой стол, почти полностью уставленный книгами, и небольшой шкаф, где хранилось единственное пальто Брауна: кафтан же он всегда носил на себе. Свет проникал в комнату из одного окна, в левом углу комнаты. Ночью освещение давала прекрасная восковая свеча. Совсем недавно на ее месте был огрызок сальной свечи, жир от которой постоянно пачкал книги Брауна. Новая свеча была единственной вещью, которую Браун купил после того, как стал одним из ткачей.

- Гммм. Не знала что ты живешь... Здесь – растерялась Элизабет. Браун сильно покраснел. Спохватившись, Элизабет начала хвалить Брауна за обилие у него книг.

- Ведь правда, в наши дни это редкость! Что ты читаешь? Дай мне взглянуть... «Основы грамматики и чистописания»? «Устройство человека: пособие для студентов». – вскоре ей удалось успокоить Брауна и они легли спать, ожидая их проводника. Элизабет легла на кровать Брауна, а тот попытался уснуть на стуле.

Ночью их разбудил стук в дверь. Пять ударов. Браун вскочил и открыл дверь. Перед ними стоял высокий Маоли, укутанный в рваный плащ. Темнота окутывала его, давая увидеть лишь общие очертания, но глаза мгновенно развеивали всякие опасения. Настолько по-доброму смотрели они на Элизабет и Брауна, что они сразу же изъявили самое горячее желание отправиться в путь. Проводник молча кивнул и дал им знак следовать за ним. Пока они спускались по лестнице, он поднес палец к губам: «Мы должны молчать» - прошептал Браун Элизабет. За время странствий по северу он прекрасно изучил язык жестов.

Они быстро шли по улицам, иногда сворачивая то влево, то вправо. Элизабет быстро потеряла представление, где они находятся. В темноте все дома слились в одни сплошные стены, грозно нависающие над собой. Луна была закрыта облаками, поэтому шли практически на ощупь. В такой ситуации слух чрезвычайно обостряется. Элизабет все время слышала скрежет, удары об стену, чьи-то вздохи, детский плач. Один раз она почувствовало, как что-то теплое и мохнатое коснулось ее ноги, и с визгом ее отдернула. Браун практически инстинктивно закрыл ей рот рукой.

- Тут же нет крыс? – с надеждой спросила она. Браун не догадался успокоить ее в незнании и с готовностью подтвердил, что раз они скорее всего уже в трущобах, то крыс здесь много, причем огромных. Он вспомнил, что слышал историю о крысах, утащивших целого ребенка. Впрочем, это скорее всего преувеличение.

- Из тебя не выйдет кавалер. – прошипела Элизабет в ответ, но от страха вцепилась ему в руку.

Наконец они остановились. Проводник указал им на дверь и быстро ушел, так и не сказав не слова. Они открыли дверь и вошли внутрь. На мгновение их ослепил свеч от сотен свечей, казавшийся слишком ярким после мрака улицы. Небольшой зал был обставлен по последней моде салонов столицы: у стены стоял подиум, на котором играло двое музыкантов. Заговоренные свечи бросали на них фиолетовый свет, что сразу же выделяло их из всего зала. Первым музыкантом была юная девушка, одетая в белое платье. Она пела прекрасным меццо-сопрано. В каждом ее слове звучала удивительная легкость, будто она не выступала на лучшую публику Малои, а пела за любимой работой. А ее чарующая улыбка, как говорят истории, увлекла многих юношей, напрасно пытающихся добиться ее руки.

Ей аккомпанировал пожилой мужчина, играющий на неизвестном Брауну струнном инструменте, более всего похожим на гитару, но с более вытянутой формой. Его бас, сливался в чарующий дует с меццо-сопрано девушки, одновременно неестественный и красивый. Иногда замолкал мужчина, и зал заполнял нежный голос певицы, а в другие момента замолкала она, и бас погружал всех в задумчивые мысли. Музыканты пели о восстании ордена, случившегося пятнадцать лет назад. Орден всегда был церковной организацией, борясь с отрицающими магию и служа удобным инструментом для императора, но в тот год это оружие обернулось против своего хозяина. Глава ордена, верховный смотритель, обвинил Императора в ереси и повел отряды вооруженной инквизиции на дворец. В столице началась страшная резня, в боях прямо на улицах погибло множество людей. Многие, в том числе семьи Элизабет и Аргона тогда бежали на юг, подальше от творившегося ужаса. Именно этот конфликт обнажил слабость Империи и существующего порядка вещей: бои в столице никак не укладывались в картину счастья и всеобщего благоденствия, а обвинения в ереси серьезно пошатнули репутацию императора.

- Говорят, короли рождаются с короной на голове

- Но как не быть беде, если (.....)

Почти все остальное пространство занимали изящные столы, между которыми проворно сновали официанты, разносившие напитки и закуски. В самом углу, в небольшом проеме находилось окно, связывающее кухню с залом. Именно к нему подходили официанты, чтобы сообщить заказ и забрать еду и напитки. Атмосфера роскоши и достатка начинала разрушаться при более пристальном взгляде посетителя: многие гости были одеты бедно, в основном заказывали самый дешевый алкоголь и много курили, а немногочисленные предметы роскоши, вроде мраморных статуй, были расставлены так неумело, что сразу выдавали чуждость этому месту.

К Брауну и Элизабет подошел пожилой мужчина с пышной бородой, закрывавшей его лицо так, что были видны лишь глаза и часть носа. Старость лишила его былых сил, но держался он по-прежнему уверенно. Чувствовалась стальная воля в его характере, которую этот человек пронес через года жизни и соединил с огромным опытом. Мужчина представился, назвав себя Луи.

Они сели за стол в самом краю зала. За столом их ждали еще двое человек, которые нервно курили. Увидев Брауна и Элизабет, они встали и поздоровались. Оба были одеты в хорошие костюмы, гладко выбриты и имели приятные черты лица. Выдавали в них жителей трущоб покрытые мозолями руки. Когда все расселись, Луи прокашлялся, призывая к тишине.

- Ну что ж, дорогие наши ткачи, я рад видать вас здесь, в нашем гнездышке, или «Яме», как мы ее называем, ха-ха – он рассмеялся. Элизабет сдержанно улыбнулась.

- Мы слыхали вашу речь, и, не совру я вам, были впечатлены. Этак рассказать, да еще и наобещать такую жизнь чудесную! Если все ваши обещания исполнить можно, то мы за вас в огонь и воду пойдем, но, конечно, на некоторых условиях – глаза старика хитро заблестели. Он производил странное впечатление необразованного и в то же время крайне умного человека. Говорил он с удивительным задором, словно играя словами, которые в его руках приобретали особую силу. К сожалению, его речь портили грубость его слов и бедный словарный запас.

- Условия? А почему именно вы их нам предлагаете? Разве мы не должны обратиться к собранию вашего народа? – спросила Элизабет. Старик от души рассмеялся.

- Дорогуша моя, собрания не проходили с тех пор, как сюда пришли маги! Сейчас все решают главы семей – то есть я и эти двое парней – мы действуем от лица всех Малои, так что можете быть спокойны насчет условий. Ну, не буквально главы семей, а с учетом всех дальних родственников, друзей... - пустился было Луи в рассуждения, но Элизабет его перебила.

- Какие условия? – Браун с удивлением услышал недовольство в ее голосе. Сначала он списал это на ее усталость и желание быстрее покончить с формальностями, но, взглянув на нее, юноша понял, что Элизабет именно злиться.

- Условия, моя дорогая девочка, просты: создавайте манифактуры, содружества – все, что захотите, но управлять ими будем мы, Малои, и вся прибыль будет наша. Верно я говорю, ребята? – спросил он у остальных глав Малои, и те молча кивнули. Элизабет смотрела в упор на Луи, но тот лишь усмехался и крутил кончик своих пышных усов.

- Мы согласны на все ваши условия. – после минутного раздумия согласилась Элизабет.

- Чудесно! Дорогая, принеси нам выпить – сказал Луи официантке. Выражение хитрости и напряжения, до этого читавшиеся на его лице, мгновенно пропали, и он, казалось, проникся большой симпатией к Элизабет и Брауну. Двое Малои тоже начали держаться свободнее, один даже хлопнул Брауна по плечу и сказал что-то вроде «поздравляю, брат!»

- Главное знайте, что наши ребята за вас – горой, – продолжил свои увещевания Луи, - Вы дали нам дешевую ткань, и благодаря этому впервые за много лет мы смогли обуть и одеть всех наших детей, и теперь они не будут страдать от холодных ветров с моря. Да и новые костюмы – он с усмешкой указал на одежду двух глав семей – весьма неплохо смотрятся. Так вот, мы у вас в долгу, и я даже знаю, как мы вам этот долго можем отплатить. Вы, наверное, здорово струхнули из-за того мастера с арбалетом? Как это дурак до этого додумался, не представляю, хе-хе. Но чтобы защитить вас от других болванов, решивших оборвать вашу драг ценнейшую для нас жизнь, мы решили взять десяток крепких парней, и поручить им охранять вас. Дадим им дубинок, ну и арбалеты сыщем если понадобится.

- Вы предлагаете собрать подпольные вооруженные формирования?

- Эммм, можно и так сказать.

- Мне нравится ход ваших мыслей. – с улыбкой сказала Элизабет.

Не только взрослые вносили свой вклад в общее дело. Даже дети помогали. Мальчик, ребенок четырнадцати лет, рисовал плакаты с призывом помочь манифактуре, а остальные ребята расклеивали плакаты по всему городу.

Сейчас он рисовал очередной плакат, на котором был изображен рабочий-малои. Он указывал на стоящее вдали здание, надпись над которым гласила: «манифактура» и попирал ногой карикатурного мастера, с длинным носом и тонкими, как ножки паука, пальцами. Рисуя, он думал, насколько большой вклад он вообще внесет. Мальчик слышал о «великой троице», как теперь называли Брауна, Элизабет и Аргона, и его детское сознание создавало образы полумифических героев, прибывших в их город чтобы сразиться с гнусными мастерами и построить для них всех лучшую жизнь. На фоне всего этого величия собственные его рисунки казались мальчишке жалкими каракулями. Разве могут они как-то повлиять на ход событий?!

Как простые люди влияют на эпохальные события? Говоря о простых людях, мы не подразумеваем каких-то недалеких глупцов или серую массу. Нет, мы имеем в виду таких как этот мальчик: не стоящих на самом верху воображаемой пирамиды иерархии, а находящихся в неравном с этой верхушкой положении, будь то власть, влияние или богатство. Не нарисуй мальчик этот плакат, предотвратило бы это последующие события в Тороньваре? Те два десятка человек, успевших взглянуть на рисунок, до того как его уничтожил орден – важны ли они для хода прогресса? Если сказать что нет, то личный подвиг солдата в войне станет бессмысленным, любая личная жертва – нелогичным поступком. Если же мы признаем важность каждого человека, то заслугу индустриальной революции можно равно приписать как Элизабет, создавшей ткацкий станок, так и рабочему, десять лет назад до этого не уронившей на нее кирпич и не убив ее этим.

Прогресс, а точнее идея прогресса, нами была названа неизбежно возникающей. Тогда столь ли важно, кто именно воплотил эти идеи в жизнь? Признаем ли мы вклад Аргона, Элизабет и Брауна в прогресс, если бы он произошел и без них? Ведь видно, что эти трое не лучше других людей. Да, они в чем-то умнее, где-то удачливее и уверенны в своей правоте, но они не находятся на качественно другом уровне. Нельзя сказать, что никто, кроме Элизабет не смог бы изобрести ткацкий станок – она просто сделала это первой. А если предположить, что на соседнем континенте станок был уже изобретен, остается ли столь значимым вклад Элизабет в прогресс?

Впрочем, мальчик, рисовавший плакаты, думал в несколько ином ключе. Каждое событие его детства, связи с людьми, случайные события сформировали его личность таким образом, что он не мог не рисовать этот плакат. Его решения, поступки, сформировали в нем личность, желающую принять надвигающиеся перемены и способствовать им. Тяжелая болезнь матери, начавшаяся из-за длительных прогулок зимой в летней одежде, потому что купить другую не было денег, привила у него неприязнь к мастерам. Может быть, плакаты не впечатлили никого, абсолютно не повлияв на ход событий. Но делал ли он их только для публики? Разве творение художника создается в первую очередь не для него самого? Пускай рисунки плохи, даже ужасны, пусть они не впечатлят никого – эти плакаты важны для мальчика, холст с рисунком на нем продолжит формирование характера этого ребенка, его взглядов и мировоззрения и только из-за этого эти плакаты заслуживают существования.

Две манифактуры – содружество ткачей и манифактура Малои, начали планомерную работу по монополизации рынка одежды. Не пытаясь соревноваться с элитными ателье, вышивающими одежду вручную на заказ, манифактурный тандем стремился устранить любого конкурента по производству одежды для средних и низших слоев населения. Благодаря новым технологиям им это удалось, и вскоре практически все мастера были вынуждены уехать из города в поисках работы, а Ткачи начали неприлично быстро богатеть. Движение, добивающееся отмены монополии мастеров-прядильщиков, в итоге создало куда более централизованную монополию, чем прежде.

Все пятнадцать ткачей стали одними из самых богатых людей в городе, переехав в лучшие дома Тороньвара. Они больше не работали: всю механическую работу за них выполняли нанятые Малои, которые крутили колеса станков по десять часов в день, шесть дней в неделю. Зная, что у этих людей есть деньги, знатные люди города начали навещать ткачей, приглашать их на балы, устраивать для них пышные приемы. В отличие от мастеров, аристократы понимали, что избавиться от ткачей уже не получится, а значит с ними лучше дружить. Да это было уже и невозможно: с уходом последних мастеров уже никто не смог бы заменить две манифактуры.

Но несмотря на все усилия, аристократия не могла превратить ткачей в себе подобных. На каждом приеме, на каждом балу чувствовалось, что эти люди принадлежат к другому миру. Отсутствие манер, плохо поставленная речь – крошечные мелочи выдавали их чужеродность, и неосторожные высказывания не самых умных дам сводили на нет все усилия. Деньги в сословном обществе не могли дать титул, не могли они и мелкого дворянина превратить в равного высшим чинам Империи. Однажды Клен, один из ткачей, попытался вступить в закрытый клуб города, исконно служивший местом развлечения для знатных семей. Клуб, не служил местом тайных совещаний, в нем занимались исключительно игрой в карты и раскуриванием сигарет, но его статус стал невидимым барьером для Клена. Он был столь же богат, как и остальные дворяне, так же превосходно одет, но на его просьбу о принятии председатель клуба лишь рассмеялся ему в лицо. «Где это видано, - сказал он, - чтобы в одном клубе состоял и глава старинного рода Больцеймеров, веками верно служивших императору, и сын простого крестьянина?».

Даже на балах, куда их приглашали, мелкие унижения постоянно преследовали ткачей. В один из званых вечеров Аргон начал разговор с сидящим рядом генералом о сословиях. Тот смертельно оскорбил Аргона, назвав торговлю, и прочие мелкие профессии, уделом «черни и прочего скота» и выразив уверенность, что подобные люди могут разбогатеть не иначе как грабежом и обманом. Вскочив, Аргон высказал все что он думает об весьма ограниченном уме генерала. Дело дошло бы до дуели, если бы не своевременное вмешательство Элизабет, уговорившей Аргона уйти с бала.

Нет, старая и новая эпоха не могла сосуществовать. Пусть и не открытая, но война шла, разделяя город и семьи. В трущобах, населенных Малои и в окрестностях мануфактур власть постепенно перешла к народной дружине, которой командовал Луи. В эти районы больше не наведывалась полиция и орден, а разрешение на торговлю и проживание отныне требовалось получить сразу от двух начальников – чиновников Тороньвара и дружины Луи. Официальные власти пока что были сильны и будь у мэра желание – отряды военных и ордена смогли бы подавить сопротивление Малои и ткачей. Деньги ткачей еще не успели конвертироваться в политическую власть. У них была поддержка бедноты и небольшой части среднего класса, преимущественно владельцев небольших магазинов и обеспеченных фермеров, которым не нравились слишком большие привилегии высшим сословиям, но элита оставалась вне влияния ткачей, а с ней и армия.

Империя, в лице официальной власти Тороньвара, был похож на медведя, способного одним ленивым взмахом своей огромной лапы раздавить назойливую собачонку, вившуюся вокруг него. Чтобы выжить, собачонка должна была убедить зверя в своей полезности. После долгих совещаний троица пришла к решению: необходимо заключить союз с мэром.