Боярыня Морозова.

Насколько сложно делить квартиру с подругой-филологом по шкале от одного до десяти? А во сколько раз эта ситуация ухудшается, когда эта самая подруга устраивается работать в краеведческий музей вашего города?
Определённого ответа на этот вопрос Ольга дать не могла. Молчала, доливала в кружку кофе и кивала в тех местах, где, судя по интонации, кинуть стоило; а после, оставив подругу с книжкой в руках, возвращалась к родному ноутбуку и принималась спасать ленивых студентов от дипломного ига. Правда, потом приходилось ещё и настаивать на том, чтобы заказчик удосужился прочесть купленную работу раньше, чем за несколько минут до сдачи. Александра этого бизнеса не одобряла и презрительно фыркала каждый раз, когда сожительнице звонил новый заказчик. «Полнейшая деградация общества» — цокала она языком, кутаясь в плед с очередным томиком стихов Твардовского или очередной многотомной легендой российской классики.

— Нам привезли новую репродукцию, — начала однажды вечером Сандра, устроившись на стуле рядом с подругой. — «Боярыня Морозова», Суриков. Церковный раскол, старообрядцы...

Девушка по-птичьи склонила голову, заглядывая в глаза Ольге, полностью погруженной в исполнение заказа. Заказчик — парнишка, поступивший с мотивацией «лишь бы не в армию», избалованный ребёнок богатых родителей. Таких Ольга недолюбливала, но пакостить не давал перфекционизм: она, если бралась, то делала все в лучшем виде, потому и цены высокие. Суровое образование после оптимизации.

— Я тебя сильно отвлекаю, Оль?

Она же только мотнула головой, машинально поправив съехавшие на нос очки для работы за компьютером и нажала на горящее синим «отправить». Ещё одни сто тысяч с копейками отработаны и благополучно попали в карман молодой предпринимательницы.

— Нет, я тебя слушаю. Суриков, Морозова, Российская империя, веруны.

— Российское государство, — исправила подругу Сандра, отвесив той лёгкий подзатыльник, на деле лишь почти нежно проведя рукой по собранным в пучок рыжим волосам.

— Не вижу разницы, если честно. Из истории я, честно говоря, помню только дату начала второй мировой и крещения Руси.

— Нужно стремиться к самообразованию, — осуждающе качнула головой девушка, усевшись на край стола. — Если коротко, то Феодосия Прокофьевна была верховной дворцовой боярыней, деятельницей русского старообрядчества и сподвижницей протопопа Аввакума. За приверженность к «старой вере» в результате конфликта с царём Алексеем была арестована, лишена имения, а потом сослана в Боровск и помещена в земляную яму, в которой по приказу царя была уморена голодом.

— Очень в духе современной России, продолжай.

Александра замолчала лишь на пару секунд, переваривая едкое замечание. Сожительница не брезговала пройтись крепким словом по, как она сама говорила, «монархическим замашкам», хотя сама не принадлежала ни левому, ни правому движению. Своя среди чужих, активно критикующая оба фронта. Когда-то, правда, Оля принадлежала какой-то из оппозиционных идеологий, но быстро поняла, что оппозиция эта тухлая. Как и любоя другая оппозиция в России, если говорить честно — их слишком запугали, а отсиживать срок, пусть даже и за мифическое благо, не хотел никто.

— Не язви.

Усмешка, кивок и молчание, прерываемое тихим стуком ногтей по клавишам клавиатуры.

— Составишь мне завтра компанию на работе?

Ольга закусила губу и закрыла ноутбук, задумчиво глядя в стену перед собой. Искусство было ей чуждо, она считала себя человеком с рациональным мышлением и не видела смысла в поиске «отражения голоса автора» среди слоев краски. Это было... глупо? Возможно. Да, определённо глупо, другого слова в голову не приходило. Похожая ситуация ведь и с литературой, со стихами, в которых ищут глубинный смысл, а глаголы в прошедшем времени сводят к «автор говорит нам о том, что застрял всвоем прошлом и не в силах его отпустить!». Абсурдность такого подхода достигает своего апогея тогда, когда этот смысл ищут среди стихов Есенина, написанных под алкоголем.

— Ненавижу музеи, но договорились.

***

— Фигура боярыни на скользящих розвальнях является единым композиционным центром, вокруг которого группируются представители уличной толпы, по-разному реагирующие на её фанатичную готовность идти за своими убеждениями до конца. — вела экскурсию Александра, увлеченно жестикулируя и акцентируя внимание учеников какой-то местной художественной школы на технике и посыле художника, — У кого-то фанатизм женщины вызывает ненависть, глумление или иронию, но большинство взирает на неё с сочувствием. Высоко поднятая в символическом жесте рука это прощание со старой Русью, к которой принадлежат эти люди. Согласно одной из трактовок, под воздействием примера боярыни «совершается душевное преобразование этих людей, закаляется в них воля, восстают неведомые душевные силы».

— Бред сивой кобылы, — пробубнела себе под нос Ольга и зябко передернула плечами, не отрываясь от поисков упоминаний об этой Морозовой вне контекста старообрядчества на просторах Википедии.

Тем временем подруга, мастерски заболтав художников, увела из дальше в историю искусства, теперь уже рассказывая об историческом контексте «Утра стрелецкой казни» все того же Сурикова. Девушка, опасливо оглянувшись, встала со стула и бесшумно подобралась к картине, внимательно вглядываясь в написанный художником снег, сани и лицо боярыни. Морозова вся в чёрном, вокруг московская улица, а за санями бегут люди. Дети, просто любопытствующие, а где-то и сочувствующие ей. Ольга склонила голову, словно пыталась заглянуть в глаза этой женщины... девушки? Сколько ей? Под глазами залегли тени, но вряд ли это признак возраста — то же самое в зеркале видит и сама Ольга после нескольких бессонных ночей.
Девушка поежилась, натягивая воротник чёрного свитера повыше. В помещении дунуло холодом, а в лицо ей прилетела горсть талого снега; её опасно качнуло прежде, чем в голове сформировалась мысль в стиле «Стоп, что?».

Ещё раз качнуло Ольгу в сторону и она впилась рукой в деревянные ручки саней, до крови раздирая о необработанное дерево белые пальцы. Обожгли стальным холодом цепи, по неосторожности девушки коснувшиеся открытой кожи. Пропала мысль «Что?», ударившая в голову среди картин в прохладном музейном зале. Стойте, музейном зале..?

— Мы с Вами, Феодосия! — крикнул какой-то мальчишка из толпы, вскидывая вверх руку. Правда, тут же заткнули орущий рот саблей представители царской гвардии.

Она лишь фыркнула и через силу подняла подбородок, гордо смотря на сбежавшийся люд, наплевав на летящий в лицо снег и ужасную подстилку из сена, колющую лодыжки. Вокруг неё, старообрядчицы, шумит московская улица, за ней, за боярыней, бегут люди, московский люд бежит, кричат слова поддержки. Темно-рыжая прядь волос выбилась из-под чёрного платка, лезет в глаза, щеки онемели от холода, глаза болезненно запали, а сама кожа жутко шелушится. На смерть её везут, на верную погибель: не зря же ссыльных так морют голодом, а после отвозят в вечные снега Сибири. Если бы Кавказ, ох, если бы Кавказ, там бы она выжила, на юге ведь и муж служил когда-то, и родственники есть, плевать на отнятое имение, ох, если бы.

— Первым восстал Соловецкий монастыръ, так восставайте и дале! — громко произнёс старец из толпы и девушка победно рассмеялась, заслышав слова, которые любил повторять протопоп Аввакум. Их не сломают, они сильнее, потому что сплочены, потому что они — последователи истинной веры.

И сквозь смех и кашель, сквозь бьющий в лицо ветер и летящий снег она вскинула вверх руку со сложенными в жесте старообрядничества пальцами с тяжелыми перстнями.
Эта толпа вся соучаствует в этом событии. Кто-то соучаствует в её ссылке, а кто-то — в её преступлении. Всех не пересажают. Всех не сошлют, Сибири мало для деяний одного человека. Она задыхается от холодного воздуха, но продолжает смеяться. Возможно, её сочтут безумной. Всё великие люди были безумцами.
Её сослали в Сибирь, её морили голодом, стремясь вынудить отказаться от старой церкви, но она плевала им в лицо и лишь читала заученные наизусть молитвы на праславянском. Шептала их про себя даже тогда, когда сани пронеслись мимо указателя «Боровскъ».

— Мир дому сему, — через плечо бросила Феодосия женщине, согласившейся дать им кров на ночь. Та лишь кивнула и спешно отошла в сторону, с опаской глядя на ровно шагающую боярыню, которая не обращала внимания ни на тяжёлые цепи, ни на гвардейца, который то и дело не упускал возможности грубо подтолкнуть её в спину.

«Мир дому сему» — крайне удачная фраза. Часто деревенские ведуньи начинают знакомство с неё, она сразу заставляет людей задуматься, а что еще эта женщина может пожелать сему дому. Морозова это знала и пользовалась на протяжении всей своей жизни и даже сейчас, когда смерть дышала смрадом в спину.
Завтра её направят в моровую яму, она успела ознакомиться с приговором царя. Всех неудобных и несогласных уничтожают. Жалкие и трусливые крысы, пошедшие против дворянства, решившие бросить вызов истинной вере, как когда-то бросили его язычеству.
Даже стоя утром на ледяных камнях в этом подготовленном для неё земляном гробу она, босая, с дико горящими глазами, выглядела гордо и держала спину ровно. До тех пор, пока её не оставили в одиночестве. Феодосия шептала молитвы, ходила из стороны в сторону и меряла свой гроб шагами. Четыре с половиной шага вперёд, пять в сторону. Четыре шага, на пятый нога упирается в стылую землю, пять шагов в сторону и так по кругу. Первая ярость прошла — девушка кидалась на стены, била руками, цеплялась на камни, отчаянно стараясь выбраться, кричала нечеловеческим голосом и раз за разом срывалась, падала. Сейчас она молилась осипшим от крика и холода голосом, крутила перстни на тонких обмороженных пальцах и раскачивалась из стороны в сторону.
Утром следующего дня её лихорадило. Бросало то в жар, то в холод, но Морозова все молилась-молилась-молилась и старалась собрать спутавшиеся рыжие волосы в косу. Вечер подкрался незаметно, здесь время вообще летело с неимоверной скоростью, и лихорадка ослабла. Позавчерашняя знатная женщина смотрела болезненно горящими глазами на стремительно темнеющее небо и вспоминала рассказы сибиряков о том, что с умерших снимают золото. Злость поднялась и опала, как последняя штормовая волна, после которой наступает штиль. Девушка сняла с одереневевших пальцев кольца, сорвала с шеи крест и поспешила оторвать подол платья, заботливо заворачивая украшения в черное дорогое сукно, ставшее сейчас мокрой от снега рваной тряпкой. Она вслушивалась в ночную тишину, готовая в любой момент прикинуться спящей, если друг заслышит людей, копала промерзшую землю прямо руками, ломая ногти и раздирая пальцы в кровь о лёд и камни.

— Трусливые крысы, — хрипло шипела она сквозь зубы, продолжая углублять небольшую яму, несмотря на пульсирующую боль в окровавленных и обмороженных пальцах, — псы, предавшие Русь. Зазнавшаяся грязь, предавшая все убеждения предков вместе со славянской кровью.

И вот, последняя горсть земли возвращена на место и разровнена камнем. Феодосия любовно огладила тайник посеневшей от холода рукой. Ни себе, значит — никому. Если на ней исчезнут Морозовы, то и фамильные перстни исчезнут вместе с ней. Дворянка вновь зашлась сухим кашлем и обессиленно сползла по стенке. Ни себе, значит — никому.

«И мы становимся тоже невольными не просто соучастниками, свидетелями того, что видим, а мы входим в эту внутреннюю атмосферу картины.»

— Вставай, Оль, — осторожно касается плеча подруги Сандра и тихо смеётся, — Действительно ненавидишь музеи. Выспалась хоть?

— Выспалась... — кивнула Ольга и сонно потерла переносицу, мельком взглянув на руки. Под кромкой ногтя скопилась застывшая кровь, смешавшаяся с грязью.