un

Было безбожно тихо.

Я проводил карандашом по тетрадному листу, и получавшиеся линии извивались, будто черночешуйчатые змеи; иногда их клыки поблескивали средь расчерченных штрихов и пускали яд на распустившиеся апрельские цветы под собою. Я уже не знал, что рисую. Люминесцентные лампы, незнакомые затылки, пряные травы. Дыры вместо глаз и ртов. Просто дыры.

Когда я закончил с очередным наброском, Филипп, мой одноклассник и самое большое разочарование, дернул меня за рукав, заставляя обратить на него внимание. Я обернулся и сморщился, увидев до боли знакомые круглые глаза из-под тонких, рассечённых синеватыми венами век. Они были похожи на янтарные бусы из коллекции моей бабушки. Филипп улыбнулся.

- Посмотри на Лиан, - прошептал он, кивая в сторону нашей одноклассницы.

Она всегда сидела за последней партой. Светлые, будто горный мед, волосы заплетены в две растрепанные косички, тёмно-синие глаза, обведённые черными кругами, печальным взглядом сверлили учебник истории на первой странице. Я снова повернулся к Филиппу, вопросительно сведя брови. Он закатил глаза.

- Ноги, олух. Посмотри на ее колени.

Когда я снова посмотрел на Лиан, то заметил, что на белых колготках в области коленей красовались алые пятна.

- Она так ходит уже пятый день.

- И какое тебе дело? - фыркнул я, наблюдая за тем, как Лиан отпрашивается с урока.

- Ты как будто не знаешь, - Филипп наклонился над тетрадью, делая вид перед учителем, что занят. - Ее могут отчислить. И у стипендии может появиться новый получатель.

Я промолчал.

Я уже получал стипендию и мне не нужна была еще одна, а вот Филиппу и многим другим моим одноклассникам не так с ней везло. Оставшийся урок я смотрел на пустующую парту через ряд.

Лиан так и не вернулась.

* * *

Небо напоминало ведро, заполненное пенящейся водой. Одноклассники бегали по стадиону. Филипп кинул мне подобранный камень, крикнув, что у нас много общего.

Ветер срывал с деревьев последние багряные листья, и те тихо падали в округлые лужи. Облака были легки и пушисты, как белоснежный песок, а молчаливые солнечные лучи еле-еле пробивались сквозь них. Октябрь раскроил грудную клетку нашего дождливого города, вытащил его чернильное сердце и сжал в грубой ладони. И мы, как странные и непонятные силуэты в сумерки, бродили между его днями, ожидая конца.

Освобождение от физкультуры - то есть, ее прогуливание, - давало мне множество преимуществ. Я без труда залезал на деревья, в восьмом классе занимался фехтованием, но крутиться вокруг самого себя против собственного желания мне не хотелось. Поэтому все время сидел на скамейке для освобожденных, рисовал, рвал, собирал образы и оттенки. Когда мне и это надоедало, то уходил в кабинет литературы. Этот раз не оказался исключением.

Пройдя мимо картин со строгими взглядами, иссохших виноградных листьев и бесконечных лестниц, застланных темными коврами, я дошел до кабинета и открыл дверь, подумав, что там никого нет - обычно мсье Балестр никогда не закрывал ее, когда был внутри.

На холодной деревянной парте сидела Лиан. Мсье Балестр целовал ее заплаканное безразличное лицо, упавшие на него пряди и нежные запястья. Девичьи ноги были раздвинуты, испорченные пятнами колготки порваны. Лиан смотрела в пустоту, будто ничего не имело для нее значения, а когда заметила меня, ее губы задрожали.

- Ивес? - она всегда говорила тихо и надломленно. Особенно сейчас. Мсье Балестр теперь тоже заметил меня и отскочил в сторону, застегнув ширинку.

Не знаю, что конкретно чувствовал. Отвращение или жалость. Или вовсе ничего.

- Извините, что помешал, - хрипло выговорил я, выйдя из кабинета и закрыв с громким хлопком дверь.

Последнее, что я видел - самые грустные глаза на свете, которые просили меня отвернуться или помочь.

Но что из двух - Лиан мне так и не сказала.