Amor tussisque non celantur

Осень в этом году была холоднее обычного.
Деревья уже давно стоят облысевшие, несчастные, обдуваемые холодным, пахучим ветром. Все в сквере было пропитано запахами сырости, грязи и одиночества. Гнилые тонкие ветви редких деревьев сплетались между собой, в попытках согреться, колеблемые трением из-за ветра.

Женя шёл один, в его руках были цветы, носки ботинок меланхолично пинали трупы некогда живых листков, промозглых и мерзких, как и его настроение. В этом глухом парке никого не было. Ни две недели назад, ни месяц, ни год. Каждый раз он пытался подавить захлестывающее чувство печали, сдержать подступающий ком рвоты, когда представлял чертову больницу, в которую ходил по мере своих сил. Но сегодня важный день. Сегодня он бы мог закупиться тонной алкоголя, напиться и лечь спать, если бы именинник не лежал в больнице уже два года.
Тяжелый вздох было не слышно за музыкой в черных наушниках. Кажется, у Жени всегда были черные наушники. Разбитый экран телефона загорелся от оповещения, которое он даже не удосужился прочесть.
Неторопливо, неспеша, выкуривая по сигарете раз в пять-семь минут парень добрался до диспансера, что прятался в лесу. Здание было ветхим, опустевшим, казалось, даже не действующим. Однако там кипела своя, монотонная, больничная жизнь.
Остановившись в пятидесяти метрах от входа, он потушил сигарету, кинув её на землю, притоптал ногой по старой привычке и выпрямился.
Проверил время на часах — снова вовремя. Кажется, он ещё ни разу не опаздывал?
Расстроенно вздохнув, человек в черном пальто пошагал к дверям, вскоре и исчезнув за ними. Улица снова опустела, выгнав очередного жалкого человечка.
Оказавшись внутри, светловолосый ощутил острый аромат медикаментозных средств, хлорки, услышал давно привычный ушам вой из близлежащих палат, увидел родные силуэты снующих туда-сюда медсестёр, которых узнавал не то чтобы по походке, а уже по одному звуку шаркающих тапочек.
Вновь стало душно, и парень развязал затянутый на шее шарф. А ведь он был когда-то подарен. Так сберег, что даже внешне шарф не изменился.
Около стойки висел календарик. Красный квадратик заключил в себя злополучную цифру «25», а черные жирные буквы сверху нудили «ОКТЯБРЬ»
Коротко переговорив с медсёстрами, что в очередной раз попытались его убедить, что гиблое это дело — сюда ходить, Евгений натянул бахилы, снял пальто и посеменил в нужную ему палату.
Дверь была плотно закрыта. За ней было тихо, впрочем, как и всегда. Наверное, это была самая тихая палата.

Повернув ручку, он зажмурился. Прошло целых два года, а он все ещё не может без слёз смотреть на то, что видит каждый раЗ, приходя сюда.
Пациент сидел спиной ко входу, практически уткнувшись лбом в холодную стену. Его плечи подрагивали, но сидел он беззвучно, не произнося ни слова.
— Привет. — тихо произнес Женя, закрывая за собой дверь. Рома повернулся, но молчал.
Женя вновь почувствовал ноющую боль в его груди: тусклые, практически черные глаза глубоко впали на фоне общей худобы, тело больше похоже на скелет, обтянутый желто-серой кожей, нос казался еще острее на фоне тощего лица.
Глаза медленно, почти мертвецки осмотрели пришедшего с ног до головы. И снова не узнавали его.
— У тебя сегодня день рождения, тебе исполнилось… — Женя старался выглядеть уверенно, непоколебимо, словно не убит пропавшей надеждой на восстановленную память.
— Двадцать три, я знаю. Мне уже сказали. — почти шёпотом ответил Рома, развернувшись уже всем торсом. В его ключице был катетер, кажется, уже новый.
Из носа, через уши, за которыми прятались черные вьющиеся волосы, проходили две канюли, подключенные к увлажнителю.
В комнате пахло отвратительно. Словно тут не проветривали уже тысячу лет.
— Ты не помнишь, кто я? — печально спросил Женя в очередной раз, присев на табуретку напротив койки.
— А должен? — безразлично спросил кареглазый, так и не повысив громкость голоса.
Евгений уже и не помнит, когда последний раз слышал что-то, кроме шёпота.
До этого шёпота был лишь отчаянный, болезненный крик, после которого Рома и оказался здесь.
— Нет, точно, не должен. — гость лишь опустил глаза, перебирая пальцами. Взгляд упал на букет в его руках, о котором он совсем забыл. — Что же, это тебе. С днём рождения. — он подошёл к вазе, в которой уже стояла вода. Видимо, Лена снова догадалась, что он придет поздравить друга с праздником, о котором, пожалуй, помнит только Женя и медицинская карта.
Поставив цветы в воду, он снова поборол в себе острое желание подойти, погладить эти темные волосы, обнять руками тощее лицо и расплакаться как ребенок, но такое проявление эмоций могло спровоцировать очередную паническую атаку у Ромы.
Прошло два года, как Рома забыл его. Не помнит ничего ни о себе, ни о нем, ни о своем прошлом.
Рома нестабилен, в редкие дни он спокоен, как сейчас. Вряд ли это даже можно назвать спокойствием: его обкалывают транквилизаторами, пичкают таблетками и капельницами, при этом проходя курс лечения. За год его волосы сильно отросли, хотя болезнь все ещё не отпускала его.

Он умирал. Быстро, неумолимо быстро, и на фоне прогрессирующей болезни очень слабое психическое здоровье Ромы быстро сломалось под натиском стресса. Амнезия — то, чего никто не ожидал.

Сначала острые психозы, заканчивающиеся нападениями на людей, угрозы самоубийством, которое, разумеется, не было совершено, а потом острая апатия с развитием диссоциативного расстройства.
Он не в себе. И врачи говорят, что вряд ли до смерти снова сможет жить хотя бы в половину так, как живут обычные, здоровые люди.
Но Женя не сдавался. Его сердце не могло отпустить то, чем он так дорожил. Хоть и больное, хоть и его не помнящее, но родное. Он не мог спать последние два года, потому что каждую ночь ему снился захлебывающийся от крови вперемешку с мокротой крик, паническая рвота, согнувшееся пополам тело в их, нет, в его квартире.
Но слезливые мечты о теплоте карих глаз, об искренней, открытой улыбке, об огне чужих объятий не могли позволить ему хотя бы на минуту задуматься о том, что пора сдаться.
Его сердце разрывалось на мириады кусочков каждый раз, когда он приходил в эту больницу, видел это умирающее тело, слышал этот панический шёпот и снова и снова отвечал на вопрос, кто он такой и откуда его знает.

Родные Рому не навещали. Как только их мечта о реализации собственных идеалов в лице их ребёнка стала невозможной из-за разрушенной психики и болезни, они быстро про него забыли и перестали существовать для всех.
Об успешной карьере можно было даже не мечтать, а наконец реализоваться как талантливый писатель, Рома уже, к сожалению, не успеет.
Да и вряд ли он вообще помнит, что когда-то писал удивительные, полные эмоций, чувств и трагизма письма, рассказы и книги, от которых пробирало даже самых черствых людей. Вряд ли он помнит, сколькими эпитетами описывал образ Жени и свою преданность ему.
Сейчас же эти письма бережно пылятся на полке в комнате, и их никогда больше не прочтут, потому что это было бы самоубийством — причинять себе такую боль нарочно.

Разговор не ладился. Да когда за эти два года они разговаривали? Женя пытался говорить, рассказывать, а Рома скулил то ли от боли в ребрах, то ли от приступов паники.
И это не просто ранило, это убивало блондина также быстро, как больного убивал недуг.
Долго он там не пробыл. Сердце неумолимо рвалось, поэтому ради собственного же психического здоровья он лишь бережно кивнул в ответ на продолжительное молчание, встал, шмыгнув носом, и также быстро покинул палату, как в ней появился.
Попрощавшись с работниками, что провожали его грустным, понимающим взглядом, он вышел на улицу. Ровно через пятьдесят метров от входа он закурил, пропадая в редких деревьях и кучах грязных листьев.

***

Дома, кажется, ничего не изменилось.
Кажется, даже пустые чашки после выпитого два года назад кофе стояли на столе всё так же, и их боялись тронуть, чтобы не потерять, не стереть остатки того человеческого, знакомого, что когда-то было в этой квартире.
Пыль толстым слоем лежала на полках, тумбах, покрывала плотным одеялом запасную пару ключей, создавая хоть какой-то образ постоянства, по которому так скучал Евгений.

Молодой человек неохотно открыл холодильник, в котором был стандартный набор холостяка: размораживающиеся пельмени, майонез да колбаса.
Он уже очень давно не ел чего-то нормального, чаще перебиваясь бичпакетами, потому что не было ни сил, ни желания готовить, да и не ради кого.

Когда-то он сказал, что привязываться не умеет. Что чувств этих не воспринимает и не осознает.
Теплая улыбка всплыла в голове, насмешливый, искрящийся голос лишь звонко вторил в его истощенном мозгу: «Я научу!».
Кажется, у Ромы получилось.

Только хорошо ли это сейчас?

Холодные глаза устало спрятались за покрасневшими бессонными веками, и усмирив чувство голода, Женя отправился в постель, в надежде на недолгий, беспокойный сон.
Утреннее солнце норовило запрыгнуть в печальную квартиру на седьмом этаже, озарить своим светом каждый маленький уголок жилища, как это делал тот, кто давно здесь не живёт.
Сколько раз он хотел съехать отсюда? Уж и не сосчитать.
Но немощность перед привязанностью и ощущением преданности не позволяли даже выкинуть чужие вещи.

Парень оглядел хаос в комнате: одежда, разбросанная повсюду, огромные стопки прочитанных по несколько раз книг, пыль, витающая в воздухе, что забивалась в носоглотку, вызывая приступы кашля. Окна закрыты плотными шторами, которые не открывались уже очень давно. Да и вряд ли откроются.
Упав на кровать, Женя прикрыл глаза, мгновенно погружаясь в очередной болезненный сон, то ли от усталости, то ли от нахлынувших чувств.

***

Когда он проснулся, на улице было все также светло. Вариант, что он проснулся следующим утром, сразу отпадал — он уже давно так долго не спал. Скорее, он проспал пару часов.
Часы на затёкшей от неудобной позы руке подтвердили догадку.

Судорожно выдохнув, юноша попытался побороть желание выйти в окно, и всё-таки встал с койки. Босиком он прошёл в ванную, не глядя повернул кран с холодной водой, ополоснул лицо и смочил волосы у лба, ладонью убирая их назад.
Взгляд упал на отражение в зеркале: исхудавшее от стресса лицо, темные круги под глазами, в которых как нити вились вены, а белок глаза давно не менял цветов, по обычаю оставшись красным в сетке лопнувших капилляров.
Губы бледные, тонкие, чуть подрагивающие иногда, практически не произносили слов, не складывались в улыбку, оголяя зубы, да и вряд ли хоть одна эмоция поразила лицо Евгения за эти два года.
Он и до этого был серьёзен, если не сказать холоден. Но иногда улыбался, потому что было ради кого. И было кому.
Но теперь он просто не чувствовал ничего, кроме разрушающей пустоты в груди, в которой еще недавно разливалось тепло от чужих взглядов и улыбок. Тщательно скрываемое, но всё же тепло.

И вместо пронзающей боли он испытывал только горящую пустоту.
В висках пульсировало, очередная таблетка пропала во рту, без проблем проскакивая в глотку.
Сколько он их принял за последнюю, хотя бы, неделю?

Глаз нервно дергался. Бог его знает, от недосыпа или от переутомления. Хотя Евгений и не делал-то ничего: сидел дома, учился дома, когда находил силы и переполнялся надеждой — навещал Рому, да и только. Изредка ел, изредка спал. Но отчего-то устал.
Когда-то он думал, что одиночество — единственный и надежный друг. Что одиночество — не беда, и с ним можно жить припеваючи.
Но когда ты так привык к тому, что тебе просто не дают быть одиноким, когда в твое личное пространство нагло вмешиваются, когда ты постоянно ощущаешь чужое, живое присутствие и испытываешь к этому бренному сосуду чувство родительской любви, то одиночество — главный и злейший враг. Оно грызёт, выжигает в едва бьющемся сердце дыру, забивает голову и постоянно дышит в спину. Единственный, кто дышит в этой обители кроме него самого.
Надоедливая штора колыхнулась от осеннего ветра, задев пустые пластиковые бутылки подле окна. Те с вакуумным шумом попадали на пол, спровоцировав очередной глазной тик.

Человек просто вышел, вновь сопровождаемый невидимым взглядом, невидимой улыбкой, невидимым присутствием.

***

Первый год Рома не понимал, кто он, кем был до этого, как жил. Не помнил ни лиц врачей, ни блондинистую макушку, что раз в неделю его навещала. Сколько бы он не думал об этом, сколько бы центров собственного мозга не задействовал, он просто не помнил. А может, и не знал вовсе.

Рома точно знал, что это лицо снится ему в кошмарах, где снова и снова серые, воспалённые глаза заполняются слезами, с тревогой и страхом смотрят на его подрагивающее тело. И он так отчётливо воспроизводил в своих кошмарных снах эти сжавшиеся от беспомощности тонкие губы, слышал собственные захлёбывания и похожий на рёв кашель — грудной, наполненный кровью и адреналином.
Видел очертания кровати в темноте, с которой свисали бледные ноги, и терся в беспамятстве щекой о ворсовой ковёр, но даже ссадины не могли отрезвить его, вытащить из этого страшного сна, прекратить и остановить это безумие.

Он не видел улицы, не знал, что есть что-то помимо холодных больничных стен, но догадывался: ведь люди же откуда-то приходят?
Темноволосый не ощущал собственного тела. Но знал, что оно умеет болеть, стонать, кричать, думать. Однако не контролировал эти процессы и не знал, откуда они идут?

Из прострации его одернула медсестра, что вытаскивала катетер из запястной вены.
— Скоро будешь как новенький. — утешительно женщина улыбнулась, хотя Рома не понимал — а чему, собственно, она улыбается?
— Вы говорите так каждый день. Что должно такого произойти? — прошептал молодой человек, сжав тощую ладонь в кулак, наблюдая за перебежками отсутствующих мышц и раздолбанных связок.
— Вот произойдёт и увидишь. — медсестра лишь хмыкнула и ушла прочь, снова оставив Рому в одиночестве. Хотя, по правде говоря, он даже не понимал значения этого слова. Разве не все так себя чувствуют? Почему в книжках, которые стоят в пыльном стеллаже в холле, пишут, что одиночество — самое страшное, что может произойти с человеком? Одиночество же не болит, не зудит, не высасывает.
В любом случае, больной не знал другой жизни. Не одинокой, такой, какой её там, в книгах, описывают. Говорят, у него она была, но стоит принять как факт и больше не пытаться вспомнить то, чем он являлся до «МОМЕНТА Х», о котором так часто говорит его психиатр.
Зачем тревожить больной мозг, если в нём нет никакой информации о том, кто эти люди, где он, и как там — в реальном мире?