Покинь-Речье, Часть 1

Довелось мне в далёкие 70-е годы много путешествовать по долгу профессии. Я была историком-этнологом. Суть моей работы заключалась в изучение культурных особенностей, традиций, истории и быта разных народов. На тот момент я писала большую работу о забытых традициях и обычаях людей. На своём жизненном пути встречала удивительных людей, от которых слышала не менее удивительные истории. Одна их таких историй, насколько глубоко запала мне в душу, что залегла в основу моей научной работы.

Во время моей очередной экспедиции, я попала в Сибирь, в глухую деревушку, скрытую от людей, среди непроходимых лесов и полноводных рек, где осталась жить небольшая горстка стариков. На карте этот населённый пункт не числился. Что вызвало у меня повышенный интерес. И только спустя много лет, прибегая к помощи архивов и ранних записях об этой местности, мне удалось установить её название Покинь-Речье. Так она называлась ещё в довоенное время, после же, данные были утеряны, так как считалось, что все молодые покинули деревню, а старшего поколения нет уже в живых.

На момент моего приезда в Покинь-Речье осталось всего пять стариков. Пять человеческих душ — и на этом жизнь деревни остановилась. Молодёжь уехала ещё задолго до моей экспедиции, а старшее поколение уходило постепенно, год за годом, пока не остались те, кого, казалось, уже некуда было уводить.

Первым был Фёдор.

Это сухой, высокий человек, с морщинистым лицом, будто выточенным из старого дерева. Он редко выходил со двора и почти ни с кем не разговаривал. Вся его семья погибла во время войны — жена, родители, братья. Старик вернулся с фронта в опустевший дом, где всё, казалось, осталось так, как было в день его ухода: занавески на окнах, лавка у печи, вязанка дров у входа. Фёдор больше не заводил семьи. Он прожил свою жизнь в одиночку, не потому что не хотел, а потому что не смог представить рядом с собой никого другого. Говорили, что он так и не убрал из дома лишнюю кружку — ту, что когда-то стояла для жены.

Вторым был Иван.

Он потерял жену всего год назад. Похоронил её здесь, на деревенском погосте, за скромной деревянной оградой. После её смерти Иван словно уменьшился в росте, стал медленнее и тише. У них был сын Стёпка, который много лет назад уехал в город — за лучшей жизнью. Поначалу приходили коротенькие письма «Добрался. Жив. Здоров». Затем почтальон стал реже приносить почту, после и вовсе перестал, лишь грустно покачивая головой, отвечая на полный надежды взгляд старика. Иван не знал, жив ли его сын, помнит ли он о доме, об отце с матерью. Но каждый вечер он выходил за калитку и долго смотрел на дорогу, будто всё ещё ждал, что однажды по ней появится заветная фигура.

Третьей была Василина.

В молодости у неё была семья — муж Пётр и двое детей: мальчик и девочка, семи и девяти лет. Однажды летом дети пошли купаться к реке без спроса. Вода в тот год была холодной и быстротечной. Дети утонули почти одновременно, и отец не успел спасти ни одного. После этого в доме стало тихо навсегда. Пётр крепко запил. А спустя десять лет, его нашли повешенным в сарае. Говорили, что он так и не смог пережить тот злополучный день. Василина осталась одна. В её глазах больше не было слёз — всё, что можно было выплакать, река унесла в тот день.

Четвёртой была Ясения.

В молодости у неё был жених Мирон. Первый красавец на деревне, светловолосый, голубоглазый парень. Молодые люди любили друг друга и дали клятву дождаться друг друга с войны. Провожали Мирона всем поселением, кто пирожков с капустой даст в дорогу, кто свежеиспечённого хлеба принесёт из дома, старики вручили свёрток самокруток «пригодится». Он ушёл — и больше не вернулся. Позже пришла единственная весточка: пропал без вести. Не погиб, не похоронен — просто исчез. Эта неопределённость стала для Ясении судьбой. Она говорила, что пока нет могилы, нет и конца её веры. Она не вышла замуж, не родила детей. На протяжение 70 лет она просто ждала. И всегда говорила, когда речь заходила о Мироне: «либо он ко мне вернётся живой, во плоти и крови, чтобы мы прожили старость вместе. Либо придёт его дух — и заберёт меня к Богу». Слова её звучали спокойно, без надрыва, как давно принятое решение.

Пятой была Переслава.

Когда-то у неё был муж и дочь, Светлана. Чуть позже молодая семья переехала в город. Спустя время Переслава вернулась одна — без мужа, без дочери и без зрения. Что произошло, никто не знал. И никто не спрашивал. По ней было видно, что за этими вопросами стоит слишком большая душевная мука. Она осталась жить с родителями, ухаживала за ними до самой их смерти. В итоге осталась одна. Стала замкнутой, почти безмолвной. Поговаривали, что она видит больше зрячих — но не глазами, а сердцем. Переслава редко выходила из дома посидеть на крыльце и почти никогда не рассказывала о прошлом.

Так и жили они в Покинь-Речье —пятеро людей, каждый со своей утратой, болью и тишиной. Заточённые в старческих телах — детские души, покинутые всеми, кроме времени. Казалось, что вся деревня держится не на ветхих домах и не на плодородной почве, а на памяти тех, кто не позволял этому месту исчезнуть окончательно.

Старики научились существовать самостоятельно, делились с соседями дарами своего огорода и хозяйства — кто чем мог. Надеялись друг на друга. Больше у них никого не было.

Они жили порознь, каждый в своём доме, но вместе составляли маленькую семью. Каждый из них олицетворял и отдавал другим то, чего недоставало в самой глубине сердца, — ощущение собственной нужности.

Если у Фёдора уродилась картошка — мешок оказывался у Ивана. Если у Переславы оставалось молоко — оно тихо появлялось на чьём-то крыльце, без слов и благодарностей. Здесь не принято было считать и возвращать — только помнить.

Их связь держалась не на разговорах, а на знании: если сегодня не затопилась печь у соседа — значит, нужно зайти; если долго не видно дыма над крышей— значит, беда; если дверь не заперта — значит, ждут.

Старики не называли это помощью. Это было просто существование — единственно возможное. В мире, где все ушли, они стали друг для друга последней формой семьи. Не по крови, а по одиночеству, по прожитым потерям, по тишине, которую можно было разделить, не разрушив. Больше у них никого не было — и потому они держались друг за друга так крепко, как держатся за жизнь те, кому уже нечего терять.

Когда я впервые оказалась в Покинь-Речье, деревня будто впервые за долгие годы вспомнила, что значит быть живой. Скрипнули двери изб — не поодиночке, как обычно, а почти одновременно, словно старики негласно сговорились. Один за другим они выходили на улицу, осторожно ступая по утоптанной земле, прищуриваясь на незнакомую фигуру у края деревни. Их было пятеро — хрупких, согбенных, но в этот миг удивительно собранных и взволнованных.

Каждый шёл с одной и той же мыслью, не произнесённой вслух: пригласить первой именно к себе. Фёдор нёс в руках ещё тёплый хлеб, Иван торопливо поправлял ворот рубахи, старухи вели бережно под руки Переславу. Они говорили одновременно, перебивали друг друга, неловко улыбаясь, предлагали чай, ночлег, еду — всё, что могли дать. В этой суете было нечто трогательное и почти детское, как будто они на миг забыли о прожитых десятилетиях одиночества.

Их радовала сама возможность говорить. Слышать живой голос, не старческий, не привычный до боли. Видеть молодое лицо, в котором отражалось внимание и искренний интерес, а не вежливое сочувствие. Она годилась им во внучки, а кому-то — и в правнучки, и это ощущение отзывалось в груди чем-то тёплым и давно утраченным. Старики так давно не смотрели на молодость вблизи, не слышали смеха, не ловили в глазах будущего.

Казалось, что с моим приездом в каждом из них шевельнулось забытое чувство, быть не просто живыми свидетелями прошлого, а теми, у кого ещё можно спросить, кого хотят слушать, и кому они могут быть полезными. На короткий миг Покинь-Речье перестало быть деревней стариков. Оно стало домом, в который вернулась долгожданная внучка, пусть и чужая по крови, но родная по тому теплу, что внезапно наполнило их сердца.

После этого разговора старики недолго совещались между собой — тихо, вполголоса, будто решение было очевидным заранее. Жить меня определили к Переславе. У неё оказался самый крепкий и просторный дом во всей деревне: высокий, сухой, с широкими сенями и окнами, которые даже в сумерках пропускали достаточно света. Переслава приняла это решение без возражений, лишь молча кивнула, будто знала, что так и должно быть.

С тех пор мои дни обрели чёткий, спокойный ритм. На рассвете я выходила из дома и подолгу изучала местность: обходила деревню, делала пометки в полевом дневнике, зарисовки будущей схемы местности: расположение домов, изгибы рек, старые тропы, по которым давно никто не ходил. Земля здесь хранила следы прошлого внимательнее любых архивов.

К вечеру я с радостью помогала жителям деревни — по хозяйству, огороду, иногда просто сидела, наблюдая за неспешными, но довольно точными движениями жителей. Старики каждый раз смущённо отмахивались, говорили, что я гостья и не должна утруждать себя, что угождать мне — их обязанность и радость. Но в этих словах не было ни лести, ни притворства — лишь простое человеческое желание быть гостеприимными.