«В ожидании Годо»

Ирландский драматург Сэмюэль Беккет является одним из основоположников драмы абсурда. Беккет – представительпозднего модернизма, он застал это литературное направление в период егозаката; неслучайно ряд исследователей трактуют его творчество как некийпереход к новому, только что зарождающемуся направлению – постмодернизму.

Эта пьеса – лучшее воплощение идей театра абсурда.

В основу произведения лёг как личный, так и общественный трагический опыт писателя, пережившего ужасы фашистской оккупации Франции.

Место действия в пьесе – заброшенная проселочная дорога с одиноким высохшим деревом.

В произведении много символов. Если мы посмотрим образ Годо, в ожиданиикоторого Владимир и Эстрагон находятся на протяжении всего сюжета пьесы.Имя Годо не значится в списках французских и ирландских имен, и это дает основание предположить, что что автор самостоятельно выдумалимя. Очевидно, что основой для него послужило именно английское слово God(Бог). Однако на размышления сразу наводит уменьшительно-фамильярнаяформа этого имени, образованная по тому же образцу, что и у двух других персонажей (Владимир и Эстрагон – Диди и Гого). Такая форма имени неможет не принижать значение этого образа.Итак, если Годо – это Бог, то главные герои ожидают именно его.Владимир и Эстрагон во время пьесы сами представляют себя как "единственные представители рода человеческого". Так, Диди объявляет: "...а все человечество – это мы. Нравится нам это или не нравится. Будем хотьраз представителями подлой породы". Вот так, друзья.) Далее "дорога", она воплощает символ движения, но движения, равно как и сюжетного действия, здесь нет.

Две одинокие и беспомощные фигуры, два существа, затерявшиеся в чужом и враждебном мире, Владимир и Эстрагон, ждут господина Годо, встреча с которым должна разрешить все их беды. Герои не знают, кто он такой и сможет ли им помочь. "Безнадежность усилилась. Миновал день или год – неизвестно. Герои состарились и окончательно упали духом. Они все на том же месте, под деревом. Владимир всё ещё ждёт Годо, вернее, пытается убедить приятеля (и себя) в этом. Эстрагон утратил всякую веру". Герои Беккета могут только ждать, ничего более. Это полный паралич воли. Но и ожидание это все более становится бессмысленным, ибо ложный вестник (мальчик) постоянно отодвигает встречу с Годо на «завтра», не приближая несчастных ни на шаг к конечной цели.

Беккет проводит мысль о том, что в мире нет ничего, в чем человек мог бы быть уверен. Владимир и Эстрагон не знают, действительно ли они находятся на условленном месте, не знают, какой сейчас день недели и год. Невозможность разобраться и что-либо понять в окружающей жизни очевидна хотя бы во втором акте, когда герои, приходя на следующий день, не узнают места, где они ждали Годо накануне. Эстрагон не узнает свои ботинки, а Владимир не в состоянии ему ничего доказать. Не только герои, но вместе с ними и зрители невольно начинают сомневаться, хотя и место ожидания все то же. Ни о чём в пьесе нельзя сказать с уверенностью, все зыбко и неопределённо. К Владимиру и Эстрагону дважды прибегает мальчик с поручением от Годо, но во второй раз мальчик говорит им, что никогда раньше здесь не был и видит героев впервые.

В пьесе неоднократно возникает разговор о том, что Эстрагону жмут ботинки, хотя они изношены и дырявы. Он постоянно одевает и вновь с великим трудом снимает их. Автор как бы говорит нам: вот и вы всю свою жизнь не можете освободиться от лишающих вас движения пут. Эпизоды с башмаками вводят в пьесу стихию комического, фарсового начала, это так называемые "низовые образы", заимствованные Беккетом из традиции "низовой культуры", в частности мюзикл-холла и цирковой клоунады. Но при этом фарсовый приём переводится Беккетом в метафизический план, и башмаки становятся символом кошмара бытия, КРЕСТОМ, КОТОРЫЙ ГЕРОЙ ОБЯЗАН ПРОНЕСТИ.

Приёмы клоунады рассыпаны по всему произведению: вот, например, сцена, когда голодный Эстрагон жадно обгладывает куриные косточки, которые бросает ему богатый Поццо, слуга Поццо, Лакки, с тоской смотрит, как уничтожается его обед. Эти приемы присутствуют в диалогах и речах героев: когда на Лакки надели шляпу, он извергает совершенно бессвязный словесный поток, сняли шляпу – поток тут же иссяк. Диалоги героев нередко алогичны и строятся по принципу, когда говорящие говорят каждый о своём, не слушая друг друга; порой Владимир и Эстрагон и сами чувствуют себя словно на цирковом представлении:

Вл.: Чудесный вечер.

Эстр.: Незабываемый.

Вл.: И он ещё не кончился.

Эстр.: По-видимому, нет.

Вл.: Он только-только начался.

Эстр.: Это ужасно.

Вл.: Мы точно на представлении.

Эстр.: В цирке.

Вл.: В мюзик-холле.

Постоянное жонглирование словами и фразами заполняет пустоту непереносимого состояния ожидания; подобная словесная игра – единственная ниточка, отделяющая героев от небытия. Это всё, на что они способны. Перед нами полный паралич мышления.

Низкое и высокое, трагическое и комическое присутствуют в пьесе в неразрывном единстве и определяют жанровую природу произведения.

Кто же такой Годо? Бог (God?) Смерть (Тod?) Толкований множество, но ясно одно: Годо – фигура символическая, она начисто лишена человеческого тепла и надежды, она бесплотна. Что такое ожидание Годо? Может быть, сама человеческая жизнь, ставшая в этом мире не чем иным, как ожиданием смерти? Придёт Годо или нет – ничего не изменится, жизнь так и останется адом. Мир в трагифарсе Беккета – это мир, где «Бог умер» (Вы сейчас тоже вспомнили Ницше, друзья?) и «небеса пустынны», а потому тщетны ожидания.

Кстати, вот по этому произведению фильм есть.