Глава 3. Ночь надежды, утро смерти

— Дочка, заспалась ты сегодня. Давай, солнышко, просыпайся, — услышала я сладкий, нежный голос моей любимой мамы.
— Папа дома? — спросила я, медленно открывая глаза. Если он дома, желание просыпаться пропадает.
— Нет, папа на работе, — коротко ответила она.
     Последовало минутное молчание. Я всё так же не открывала глаза, но распахнула их, когда услышала следующие слова:
— Твой братик пинается.
     Я тут же вскочила с кровати и приложила руку к маминому животу. Мой третий братик или первая сестричка пинается. Интересно, на этот раз малыш будет с красными волосами, как у меня и у мамы? Мои мысли прервал короткий поцелуй в макушку и объятия.
— Ты у меня уже такая взрослая, Айяно. Уже десять лет моей самой красивой девочке! Как же быстро летит время...
— Ты у меня тоже самая красивая, мам! - ответила я. — А мой братик или сестричка будут с красными волосами, как у тебя и у меня?
— Не знаю, — ответила она. В её голосе слышалась грусть. Почему-то она не любила разговаривать на тему цвета волос. А я не люблю её расстраивать.
     Как позже оказалось, не только я позволила себе поспать до десяти утра. Илун и Мин прошли к столу, зевая на ходу. Поздний завтрак.
     За столом мама у каждого спрашивала, что им снилось, что делали вчера, какие планы на сегодня. Она задавала эти вопросы от чистого сердца — хотела знать, что у нас, её детей, на душе. Не то что папа.
     Папа вечно на работе. А когда возвращался домой, только и делал, что ворчал, кричал, обижал маму и бил меня за каждую их ссору. Маму он сейчас не трогал — она была беременна. Она всегда пыталась защитить меня от него. Умоляла, чтобы он не трогал меня, но тот с противной улыбкой говорил: «Что ты, любимая моя Фумие, как я могу поднять на тебя руку, когда ты носишь под сердцем моего ребенка?»
     После «воспитательных уроков» отец выгонял меня из комнаты и велел не показываться ему на глаза. Я шла в свою комнату с алыми ранами на предплечьях, где меня ждали мама с Илуном. Папа проводил «уроки» исключительно в восемь вечера. В это время Мин уже спал и не видел всего этого ужаса.
     Мама обрабатывала мне раны. Каждое её прикосновение было как дуновение пера — исцеление и бальзам на израненную душу. В слабом свете свечей было видно, как глаза матушки блестели от слёз. Я никогда не винила её. Она была жертвой в руках моего отца.
     Всё обязательно наладится. По крайней мере, я надеюсь на это.
— Мам, почему вчера ночью Айяно плакала? — послышался детский голос, прерывающий меня от кошмарных воспоминаний.
     Я побледнела. Мин слышал. Вчера ночью папа вновь решил меня «поучить». Я нагрубила учительнице по танцам, сказав, что она слишком многого требует. Та в свою очередь пожаловалась моему отцу. Папа обещал, что об этом мама не узнает. Да, она не узнала, но узнал Мин.
— Айяно, дочка, пойдём-ка, выйдем поговорить, — сказала мама. Она поняла. Чёрт!
     Как только закрылись двери, она подняла моё запястье над головой, чтобы рукав розового ханьфу упал на плечи. Оголились мои свежие шрамы. В этот момент бледной была не только я, но и мама.
     Мы молча прошли в мою комнату и так же в тишине сидели у окна. Она мазала мои раны специальной мазью. Я хотела прервать молчание:
— Мам...
— Айяно, почему ты мне не сказала? — прервала она меня.
— Я не хотела тебя расстраивать, — ответила я, подавляя голос.
— Но ты расстроила, — тяжело вздохнула она. — Так больше не может продолжаться. Я поговорю с твоим отцом.
     С этими словами она покинула комнату. А я осталась наедине с собой и своими мыслями. Отвратительное чувство.
     Практически весь день я провела в комнате. Не хотела никому попадаться на глаза. А ближе к ночи вернулся папа. Я слышала его тяжёлые шаги в сторону моей двери и морально готовилась к новым «урокам», но вдруг шаги затихли. Я видела его силуэт у двери. Заходить он не стал, чему я очень удивилась. А после услышала голос мамы:
— Муцихиро, может, сначала поужинаем? Ты, наверное, устал. Да и я соскучилась по тебе.
— Соскучилась? Ну раз так, я не имею права отказывать тебе.
     Я чувствовала что-то неладное. Словно приближалась буря. Не могла найти себе места в этой проклятой комнате. Четыре стены давили на меня, а дверь казалась неприступной крепостью. Я потеряла счёт времени.
     Прошла, наверное, вечность, как вдруг моя дверь распахнулась. На пороге стояла мама.
     Посадив меня рядом у окна, она села рядом и крепко обняла, гладя по спине и мягко касаясь губами моей макушки. От этого тёплого жеста у меня к глазам подступили слёзы. Как я могла её обидеть? Как я вообще посмела?
— Мам, прости меня, пожалуйста.
— Я давно тебя простила, ну же, не плачь, красавица моя, — сказала она, вытирая мои слёзы, хотя её глаза сами блестели. — А знаешь что? Давай мы с тобой договоримся? Пообещай мне, что будешь защищать своих братьев несмотря ни на что.
— Обещаю. Обещаю, мамочка.
     После этих слов она поцеловала меня в лоб и покинула комнату. Странное появление, странный вопрос, странное обещание и странное поведение. Но раз мама попросила — я не имею права отказывать ей.
     По шагам в коридоре я поняла, что она направилась в свою комнату. А дальше послышались шаги в том же направлении — папа тоже шёл к маме. Впрочем, это не моё дело.
     Прошло, наверное, полчаса, и я уже готовилась ко сну... как вдруг в мою комнату ворвался Илун.
— Айяно! Айяно! Мама рожает!
— Что? — сказала я, не зная, радоваться или нет. Вместе с Илуном мы пошли к комнате отца и матери.
     Дальше всё было как в тумане. Будто пьяный бред. Помню только обрывками. Мы стояли у дверей и не знали, что делать. Проходящая мимо служанка отвела нас в дальнюю комнату. Там же нас ждал Мин — он спал. Рядом постелили ещё два матраса. Мы с Илуном то ли сидели всю ночь, то ли уснули сразу, уже и не помню. Но я никогда не забуду то, что последовало после этой жуткой ночи...
     Солнце только начинало восходить. Меня разбудили первые лучи, пробивающиеся сквозь тонкие шторы. На душе было тяжело — дышать нечем. Я вышла из комнаты и пошла к родителям. Крики, свидетельствующие о тяжёлых родах, стихли. Мама родила? Так быстро? Сколько часов прошло?
     Я открыла дверь. Плохое предчувствие не покидало меня. На кровати кто-то лежал, а служанки накрывали его белой простынёй. Но почемуто больно знакомая фигура... Мама?
     Нет. Быть такого не может. Мне просто показалось. Это не моя мама. Просто эта девушка похожа на неё.
     От ужасных мыслей меня разбудила чья-то тяжёлая рука на плече. Долго гадать не пришлось. За моей спиной стоял тот, кого я не желаю видеть и боюсь всем сердцем. Чей запах мне противен, от чьего голоса хочется заткнуть уши, при виде фигуры хочется провалиться сквозь землю, чьи руки не отдают тепла.
— Фумие больше нет. Она умерла. Соболезную, — легко сказал папа.
     Я закрыла глаза и отрицательно покачала головой. Он врёт. Хочет, чтобы я заплакала... Только почему-то я открыла глаза и была уже не там. За окном было не раннее утро, и мне было не десять. Надо мной стояли мои братья.
— Она очнулась! — сказал Илун.
— Вот, не плачь, сестра проснулась, я же говорил тебе! — говорил Мин, вытирая слёзы Кана.
     Голова кружится. В груди пустота. Как я только пережила это?