Lidos, часть 1

Блять — первая буква российского алфавита. Хуй и прочие анаграммы, производимые от него — третья и далее по списку. Базовый словарь. Легко уловимый, интуитивно усваиваемый, проникающий в фибры сознания с первыми частицами кислорода ещё до того, как ты впервые доберёшься до тех символов, что коряво отпечатаны на страницах азбуки. Между нами – я не знаю, что держал в своих руках педагог детского сада прежде, чем вручить мне первую азбуку. В меньшей степени меня волнуют предметы, побывавшие у него во рту. Хорошо, если это была сигарета, но почему-то мне так не кажется. Наверное, потому что он выглядел явным почитателем ЧЛЕНОВ коммунистической партии союза советских социалистических блять республик. Не будем сейчас об этом. 

Будучи ребёнком, авиаперелёты воспринимаются как нечто особенное. Словно ожидаемое событие, способное перевернуть жизнь таинством, скрывающимся за взлётной полосой очередного аэропорта или недовольной мордой на лице сотрудника пограничного контроля, но, когда ты взрослеешь, посадки, взлёты, эшелоны, вечно ноющие дети в салоне самолёта и родители, тщетно пытающиеся их успокоить, становятся рутиной, а всякая воздушная романтика улетучивается эконом классом в вонючую кучу отборного сумбура, называемого нами жизнью.
Перед тем как моя задница разместилась в кожаном сиденье воздушного такси популярной марки, у порога квартиры она в бешенстве хлопнула дверью перед моим лицом. Можно сказать — на прощание. Дело в том, что в пятый раз за год мы расставались навсегда. Ещё бы пару сантиметров и любимая мной женщина сделала меня новоиспечённым обладателем псевдогреческого профиля или чего-нибудь более античного. К слову, от любви к тому моменту уже ничего не оставалось.

Я вернулся на собственную квартиру с хламом совместной жизни. Вернее, каким-то жалким чемоданом, плотно забитым тряпочным говном и прочим мусором среднестатистической повседневности. Дома я не утруждался пересортировкой вещей, лучшее место которым зарезервировано на свалке.

Казалось бы, что можно вынести из совместной жизни с другим человеком? Шрамы? Тысячи нервных клеток, погибших в бою бытового срача...? прости, скандала. Нет. Для меня это был обычный 20-литровый чемодан, забитый хрен пойми чем. Грязными носками, мятыми рубашками, зарядками для телефона. Пустым термосом, который я давно планировал выкинуть. Парой книжек. Нестиранными трусами. Каплями для носа и глаз. Полу опустошённой пачкой сигарет.

Бессмысленными документами, верифицирующими мою принадлежность к человечеству, меж страниц которых валялись пробки от винных бутылок. Не слишком драматично, но всё же получилось, что за два года совместной жизни с ней мой багаж «на выход» уместился в какой-то 20-литровый чемодан. То есть вполне мог бы сойти за ручную кладь, проносимую на борт самолёта. Пожалуй, это неплохо. В некотором смысле значительно лучше, чем выходить из отношений с коляской или на ней. Скомканный минимализм гражданского брака. Если вдуматься.

Заменив содержимое чемодана, я направился в сторону второй столицы. Ещё одного памятника, расположенного на воде, чьё свято-грешное имя Санкт-Мать Его-Петербург. Для стабилизации шаткого невротизма моей личности, перед поездкой в аэропорт я разбавил кофе напитком, отдалённо напоминающим бурбон. Пойми правильно, некогда в той потрёпанной бутылке и вправду находился бурбон, однако, я не прикасался к ней с тех пор, как Трамп заявил о своём участии в президентском забеге. Впрочем, мне известны более эффективные вещества для нормализации самочувствия. В наушниках играли White Stripes с композицией One More Cup Of Coffee. Мелодия неплохо вписывалась в поганый тон моего настроения, а также великолепно украшала без того сомнительную обстановку в моей жизни и вне её.

По-настоящему гуманными можно назвать архитекторов и законников, что лепят курилки у аэропортов. Каждый сколько-нибудь не поехавший умом человек заслуживает сигарету после региональных перелётов. С другой стороны, разумом двинулись мы все. Независимо от маршрута и авиакомпании. Просто всё ещё боимся себе в этом признаться.

Стоя у порога аэропорта, я выкручивался по балетному нелепо, пытаясь разжечь сигарету полудохлой зажигалкой. В прискорбной кульминации этого перформанса ко мне подошли два непримечательных персонажа, держащие в руках английское издание Библии. Выглядели они по-деловому плохо. Типичные Мормоны или Баптисты, примчавшие в Россию, строить сектантский бизнес. Бедолаги не знали, что эта ниша здесь уже давно захвачена моими соотечественниками. Тот, что посмелее, худощавый и светловолосый, довольно высокого роста и серыми, пустыми глазами, возможно, гей, обратился ко мне, сложив тощие руки у груди. По-родительски бережно прижимая к сердцу главный литературный бестселлер планеты.

- (Говорит на английском) Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к богу?

Надо заметить, что укороченный смокинг (или как нынче называется подобный вид костюма?) этому мальчику не идёт столь же сильно, как мне трезвость.

- Бог не жил и не был мёртв, тогда какое отношение он имеет к нам? А тем более ко мне?

Начинал моросить дождь. Мерзкие, маленькие, миниатюрные слёзы, падающие с бельма глаз молчаливых ангелов. Мгновение и капли святой воды сверкали на лицах собравшихся, среди которых, как обычно, не было святых. Да и грешников, сколько-нибудь заслуживающих внимания, меж них тоже не было. Я чувствовал себя голодным падальщиком, смотрящим на полуживую дичь. Иными словами – желал вцепиться в глотку каждого оттого, что внутренний дискомфорт, образовавшийся с лёгкого похмелья, поганой ночи, скверного утра, дикого взгляда моей уже бывшей женщины и прочих неурядиц вроде долгов и не самой привлекательной суммы на балансе дебетовой, замечательно сдавливал нервы.

- Получается, вы так и не нашли место для бога в своей жизни? (гнусавый юноша просветитель не сдавал оборотов, несмотря на усиливающийся дождь)

- Дружок, послушай... Мне впаривают религию с первых минут после рождения. Я понимаю, что ты ещё тот пример социального маргинала и отстаиваешь корпоративные интересы, в святости которых ты, возможно, убеждён... А, может быть, ты вполне ясно осознаёшь, что делаешь. В таком случае вопрос – зачем ты это делаешь? (Паренёк замешкался) Пожалуйста, давай уже перейдём к тому этапу, где ты даёшь мне визитку вашего цирка, я тушу об неё свою сигарету и отправляюсь подальше от ваших угрюмых морд. (Осознав бесперспективность положения, его коллега, или приятель, или партнёр по койке в одноместной келье, намекает ему, что пора бы сваливать поближе к хостелам всевышнего)

- Знайте, его милость распространяется на всех, и вы не исключение...

- Не поверишь, но у меня такое ощущение, будто его милость всерьёз желает, чтобы ты поскорее съебал куда подальше от моих глаз. (Визитку я так и не получил)

Кого мы обманываем чаще всего? Верный ответ – себя. Сладкие кристаллы самообмана – лучший десерт, подаваемый нашим воображением. Вызывает зависимость похлеще сахара. Соли. Кокса. Кофе. Дижестива после дижестива. Религии. Веры. Что же делать, когда твоя вера строилась на слоях самообмана? Когда ты являешься маленькой, но всё же частью, одной гигантской лжи. Вымысла, распространившегося не только на твою жизнь и систему взглядов, а на все, параллельно твоей кочующие вокруг. До других тебе, конечно, никакого дела нет. Просто задумываться исключительно о себе для тебя характерней. Разве я ошибся?

Дождь рисовал извилистые реки на стекле иллюминатора. Бортпроводники и проводницы проверяли ремни безопасности. За серыми, рвотными тучами, виднелся краснеющий закат.

Воображение. Я могу представить, что капли, оставшиеся на прозрачных стенах ванной кабинки на самом деле звёзды. Мерцающие точки ближайших галактик. Также с легкостью могу вообразить, что моя зубная паста содержит руфи, а не ксилит. Отписывая руфи, с американского простоязычья «Roofie», я имею ввиду флунитразепам – достаточно мощное снотворное, - седативный препарат, способный стереть пагубные воспоминания предыдущего дня. Используется для введения в наркоз или поддержание наркоза. Уличные драгдилеры Америки по разному обзывали этот препарат – кружок(circle), забудь меня(forget me), мексиканский валиум(mexican valium), ластик для разума(mind erasers) и т.д. Любимое колёсико для тех кто фанатеет над сурковым днём и желает оставаться вечно молодым. На этом докучающий ликбез закончен. Больше информации ты запросто найдёшь в поисковике.

В настоящий момент кто-нибудь забивает шайбы, играя в хоккей. Закидывает мячи в баскетбольную корзину или отправляет крученный в футбольную сеть. Принимает взятку. Берёт в рот. Кладёт пластинку под язык или на него. Честным трудом зарабатывает гроши. Да только какой труд дозволено называть справедливым, когда по сути ты пашешь на чмо, зависшее около руля? Раскуривает какую-нибудь хрень или оформляет ипотеку под сказочно-конченный процент. Загружает собственную наготу в instagram, где оставляет многозначительно-бессмысленную подпись, передающую несуразный набор тривиальностей, коснувшийся его или её жизнь. Скорее всего, эта подпись всего лишь попытка отвезти внимание окружающих от скрежета стен внутренней пустоты так называемого автора. Без авторства. С вероятностью 90% эта подпись является жалкой цитатой цитаты о цитате. Та же стори касается миллиардного видео, загружаемого на youtube – ещё одна пародия полоумной пародии. Я же, - словами забиваю гвозди в собственный эфемерный гроб. Сейчас эти слова всего лишь заметки в телефоне, которыми вскоре я поделюсь неизвестно с кем. Возможно, даже с тобой. Не исключено, что всё это для тебя.

Самообман эффективнее онанизма. Может быть, приблизительно на одном уровне. Надеюсь, что он не распространится на эти слова, покуда я дал обещание сохранять откровенность мысли. Это означает, что я не собираюсь приукрашивать какие-либо детали. Для протокола — в эту минуту я чист и свеж, как ёбаная дикая роза, но знаю, что вскоре это изменится.

Наиболее часто встречаемые комментарии к работам или книгам различных авторов – «легко читается. Поучительно. Мне понравился ненавязчивый язык. Очень просто воспринимается – словно на одной волне. Раскрывает глаза. Как же приятно и легко внимать мысли автора. Такой лаконичный текст, — великолепно». Что ж, извини, — я так не умею. Выходит следующее — упрощать мысль я не намерен. В моих глазах — это как минимум не целесообразно. Говоря же о некоем максимуме – максимум всерьёз может кого-нибудь оскорбить. Но, суть в том, что предпочитающий Генри Миллера не станет восхищаться Щеглом, как любящий Led Zeppelin в один день не начнёт отрываться под балалайки исконно русского рока. Впрочем, объективное существование последнего для меня вопросом. Не согласишься? Хорошо. У каждого должна быть парочка персональных точек невозврата.

Как тебе уже известно – жизнь — это сравнительно долгая прогулочка навстречу смерти. Недавно меня заинтересовал вопрос о том, скольких людей мы игнорируем на своём пути в могилу. Миллионы? Больше? Каково твоё мнение?

Москва бывает особенно красива в первые часы рассвета и крайние минуты заката. В той же Москве я научился игнорировать природу. Но, меж тем, жирного, потного выебка, сидящего в самолёте рядом со мной невозможно игнорировать. Мистер зажравшийся мусорный мешок вмазался в кресло на борту авиалайнера, как желе на чайную ложку и плавясь, медленно стекает. Пожилая дама, разместившаяся на крайнем сидении нашего ряда, не хуже моего, ощущает его токсичный амбре. Каждый пассажир сраного рейса, прошедший рядом с этим полубухим крестоносцем. Всякая молекула в пространстве.

О нём: тридцать три подбородка, никудышно-синий костюм, белая рубашка, переоценённая марка наручных часов, гравированные запонки. Классический джентльмен или пародия порядочного человека. Подобный груз необходимо доставлять наземными перевозками в специализированном контейнере, что не пропускает запахов. Отвратительно, да только этих собак не переделать. Пожилые псы отказываются меняться. Напротив. Желают, чтобы мир подстраивался под них.
Сошёл бы за политика какого-нибудь уюпинска, чья примерная дочь вечерами вмазывается коксом в лучших сортирах Флориды, а кукловидная супруга со второго брака, что моложе его на век, обволакивает своими бархатными лапами чресла бизнесменов, конвульсирующие в оргазме на шелковых простынях бутик-отелей Мальорки. Он и сам не против завязать с кокаином, да только пристрастие длиною в жизнь не позволяет сделать шаг в обратном направлении. Его бесформенное тело украшают не шрамы, а следы помады, оставленные силиконовыми губами. Старого мопса обслуживал неоновый эскорт, получающий в подарки элитные автомобили, но не деньги. Квартиры, но не чувства. Виниры, но не улыбки. Украшения, но не ценность. Довольная рожа этого мопса не поместилась бы в багет, уважающего себя художника. Силиконовые губы щекочут его 10-сантиметровое сознание, даже когда он спит. Тахигардически прихрапывая. Выдавливая сап на ломках и отходосе.

Он бы рад прикинуться чем-то обыденным. Прогуляться в парке с другими собаками. Но он знает, что дикие псы его загрызут. Поэтому сидит в своих апартаментах. Прикормленный и отсосанный. Заплативший за любовь. Ополоумевший мопс, смотрящий, как с неба падают 45-миллиметровые пули, завёрнутые в банкноты с американскими президентами. Его жирная, безмозглая морда, с маленькими свинячьими глазками, направленными в разные стороны, является типичным портретом захудало-засранной классики, что не имеет потенциала стать чем-либо грандиозным. И всё же. Во время завтрака этот мопс будет жрать плоды твоего труда. Пеленой вязкой слюны слизывать банкноты твоих чёртовых денег.

К минуте, когда я фактически подготовился блевать на смокинг политика, рупор капитана воздушной маршрутки заявил о скором приземлении. Ты даже не представишь степень моего облегчения. Милостивый пищевод моего тела вечно заботится об окружающих. Надеюсь, они проявляют аналогичную бдительность по отношению ко мне. Сколько эгоцентризма...

За стеклом иллюминатора виднелись посадочные огни аэропорта, похожие на пламенные подсолнухи Ван Гога, которые поочерёдно расставили в тени. Шасси соприкасались со взлётно-посадочной полосой. В салоне самолёта загорались светодиодные лампы. Женщина, сидевшая на одном ряду со мной и политиком, кажется, покинула своё кресло, как только наше судно примкнуло к земле. Также к ней присоединились здравомыслящие пассажиры ближайших к нам рядов. Какое-то время компанию всё ещё спящему политику-мопсу, как проклятый, составлял только я. Он же, как и прежде, спал сном грязной псины, утомившейся от продолжительной прогулки, и только у детей, оказавшихся рядом с ним, краснели глаза. Разбалованная собачка оказалась никому не нужна.

Покинув самолёт, я думал о том, что новой женщины у меня не было больше года. Мистер хороший пример сознательной моногамии. Ладно, давай начистоту — я не чемпион из одноимённой песни группы Queen. Не тот персонаж, что описывается невероятным голосом Фредди Меркьюри. Я противоположность. Тот, кто проиграл. Продолжает проигрывать, совершая десятки тысяч ошибок ежедневно. Но, возможно, именно эти недостатки, эти косяки, оплошности, недочёты, разногласия, прегрешения, неприязнь, делают меня сколько-нибудь интересным в общей гамме монотонного дерьма, где каждый стремится вписаться в тон обобщённой суеты. Не исключено, что моя жизнь всего лишь торжество над падением Вавилона. С другой стороны — торжество Вавилона в его падении. Да только ирония этой козни в том, что падать я ещё не начал. Всего-то завис на остановке, до которой почему-то не едут поезда. Или же я вошёл в свой поезд, но он, почему-то, выехал не в том направлении.

Над Петербургом повисала демоническая, чарующая мраком синева. Мой сосед по воздушному такси, господин провонявшийся мопс, покинул зону посадки, оставив за собой невидимый шлейф навеки испорченного воздуха. Коллекция сказочных эмоций на безвкусно-грустных лицах, выходящих с моего рейса, похожа на никудышный шведский стол, где вместо блюд господин шеф-повар разместил свои наиболее отвратные чувства, когда-либо испытываемые к человечеству. В принципе, большинство лиц вечерних клиентов аэропорта Санкт-Петербурга представляют собой крайне меланхоличную картину. Да что уж там. Эта чума куда шире границ одного аэропорта.
Пряно-карамельные ноты в аромате вина и яд в сигарете — мой жалко-хитроумный план на вечер. К выполнению второй части этого плана я уже приступил. Знаешь, я бы давно мог бросить курить, но у мозга, похоже, серьёзные затруднения с выработкой ацетилхолина. Нарушена координация систем поощрений. Ленивые нейроны устроили забастовку, отчего у меня серьёзные проблемы с поставками дофамина. А дофамин требовательный засранец, коего иной раз желаешь в большем количестве. В общем, логистика за черепной коробкой – так себе. Если вдуматься, то становится очевидно, что я не помню, когда последний раз откровенно радовался или удивлялся какой-нибудь мелочи. Цветущим пионам, например. Однако пионы за моим окном не растут, в отличие от ромашек, но от вида ромашек мне становится тошно и возникает одно желание — истерически выкрикивать хорошенько подобранный мат.

Хрен с ним. Я добровольно погрузился на змей Джима Моррисона(the doors), пусть и не знал к чему они приведут. Но они знали, куда шёл я. О чём думал. И им было наплевать откажусь я от этого маршрута или нет. Мелодия, а не досуг. И на фоне этой композиции политик и проститутка заказывают одинаковые блюда, находясь в одном ресторане, сидя за одним и тем же столом, смотря в одинаковые глаза друг друга. Такие они - игры, в которые играют люди. Люди, которыми управляют игры.

В аэропорту меня встречают камеры, развешанные на линиях потолочных плит. Других ожидают друзья, близкие, единомышленники, водители, дети, собутыльники и прочие марионетки, утешающие сознание. Вмазываться в посадочную полосу самостоятельно я привык. Для меня это как медитация перед нервным срывом. Месяц веганства в предвкушении ужина с сочным, кровавым стейком. Йога перед пьянкой. Доза транквилизатора в психушке. Иными словами – обыденность.
Никудышный век, отвалившийся нам, как дерьмо с коня, пестрит системами видеонаблюдения с технологиями профайлинга. Они всюду. С ними для фальшивых сотрудников спецслужб, а также баз данных искусственного интеллекта, ты становишься очевиден подобно мухе, вьющейся у ладони, на которой лежит свеженький экскремент, купленный на распродаже переоценёнки для переоценёнки. Эти одноглазые солдатики определяют вероятность твоего следующего шага, последующего действия, привычки, прихоти, социальную позицию и прочую поведенческую ересь. Да, ты вроде бы не требовал столь глубокого анализа собственного бихевиоризма, да только ты не в том положении, когда у тебя требуется спрашивать разрешение на что-либо. Никому не нужно разрешение на слежку за твоей жизнью.

Конечно, ты вправе полагать, будто эти солдатики, вставленные на каждом углу, служат во благо твоей шкуры. С другой стороны, о тебе хотят знать абсолютно всё: точное время и продолжительность последнего оргазма. Солёно-слёзный привкус твоих нежных губ. Больничные счета. Фармацевтические предпочтения. Банковские операции. Воспоминания детства. Любимую музыку. Марки одежды. Время, проведённое в примерочной. Содержимое корзины в супермаркете. Набор косметических средств в ванной комнате. Бренд на упаковке шампуня. Твои действия в безлюдном переулке. Точное количество бокалов, опустошённых тобою за эту ночью в баре. Мимику во время просмотра ещё одного кинофильма в пыльном зале бездушного кинотеатра. Степень страсти последнего секса и грязно-навязчивые мысли, посещающие твою очаровательную голову перед сном. Удручающее обстоятельство нашей с тобой действительности заключается в том, что твоя свобода, как и моя – это фикция.

Ещё один шаг за рамку металлодетектора. Рамки. Единственные, оставшиеся в рамках, это мы. Сколько бы нам не впаривали утопические сказки о мнимой свободе. Чёртовы границы. Всюду рамки. Сплошные рамки. Ограничения, барьеры, бордюры, стены, границы, линии, пределы, файерволы и зоны допустимого. Отчерченный пиздец. Страх взглянуть за решётку. Даже если за этой искусственно-отрисованной стеной находится то, что ты ищешь. Не сплюнь лишнего слова, иначе от имени закона товарищ в корпоративной оболочке вставит тебе усмирительную палку прямиком в задницу. Вонзит в тебя резиновый дилдо правосудия. И не стоит в этот момент выкрикивать лозунги о помощи или справедливости. Ведь это всего-то небольшие аморальные напасти любимого нами двадцать первого века. Правда не писанная правилом – знай, когда не желательно переходить черту дозволенного. И да, линия этого рубежа не то, чтобы с трудом заметна – она практически стёрлась. И мы с тобой на ней стоим. На этой линии. Нелепо держась за руки так, что становится не по картинному грустно. Словно влюблённые, которых неизбежно разделит череда бессмысленных событий. Будто мы обязаны взглотнуть и безоговорочно принять условия, выставленные нам хуже последнего слова перед неизбежной, но продолжительной прелюдией к гильотине. Не знаю как ты, но я не подписывался на это дерьмо. Мне его просто молча вручили... Оставим абстракции.

Я погрузился в такси, где начал изучать сообщения в телефоне. Три десятка уведомлений, полученных от неё, говорили об одном – я должен обдумать случившееся, взвесить какие-то за и против, а после, вернуться к ней. Как грёбаный почтовый голубь к пункту отправления. Не забыв о том, насколько подлыми оказались практически все мои действия в этой жизни с момента нашего знакомства. До нашей встречи, по её мнению, я, очевидно, был порядочным человеком. После – стал форменным асоциальным чудовищем, кое только она, как бремя, способна вынести. Я знал, что моя пылкая и крайне наивная женщина вновь ошибается.

«... - Ты без меня никто. – Ни одна женщина не будет относиться к тебе так, как я. – Давай я приеду к тебе, и мы со всем разберёмся. – Я жалею, что когда-то повстречала тебя. – Пошёл ты. От тебя уже, наверное, разит алкоголем так, что нормального человека рядом с тобою начнёт тошнить. – Я знаю, что тебе насрать на меня. На нас. По собственной глупости не могу этого принять. – Ты такой же, как твои деревенские родители. – Всех друзей собрал пади? Я в слезах, а у тебя сраный праздник. – Перезвони мне, пожалуйста. – Сука, ну и где ты? – Надеюсь, ты сгниёшь в собственном Аду. – Я ненавижу тебя. –... – Если ты решишь вернуться сегодня, я буду ждать. - Давай я куплю вина и приготовлю что-нибудь? – Приличия ради мог бы ответить... - Ах да. Тебе же насрать. – Знаешь, иди на хуй. Где бы ты ни был. Уёбок. – Прости меня за то, что мы докатились до этого... Давай вместе всё исправим. – Почему ты молчишь...? - Я люблю тебя, но желаю твоей смерти, паскуда. – Где ты? Давай я приеду. – У меня есть одна идейка, ты приезжаешь ко мне или я к тебе; я надену любимые тобою трусики, мы напьёмся, займёмся сексом и проснёмся завтра так, будто ничего не было. Представим, что этой ссоры не существовало. М? – Почему ты всё ещё молчишь? Неужели тебе настолько похуй на меня и то, что между нами было? – Замечательно. Я напилась без тебя...»

Как видишь, она безнадёжна, словно первые лучи солнца после шторма, унёсшего за собою всё: линии передач, уютные кафешки, провода, велосипеды, автомобили, кровлю небольших домов, газон, барбекю, последний молочный зубик милой, русоволосой девочки, которая придерживала хрупкими руками подол ярко-бирюзового платья, смотря на реки из гроз невинно-голубыми глазами.
На сообщения я не ответил. Но я их прочитал. Возможно, ответа у меня нет до сих пор.

Представившись, водитель такси интересовался, насколько комфортно мне в автомобиле: верно ли подобрана радиостанция и температура воздуха в салоне. Такая учтивость со стороны таксиста редкость в Москве. На улице был приятно-ночной воздух, отчего я вытащил руку из окна автомобиля. Согревающее ночное тепло, нежно обволакивающие тело порывами ветра, изолировало сознание от поедающий рутины. На слизистой носа ощущалась соль. Курить было приятно. Водитель тоже закурил несмотря на то, что регламент запрещал. «За месяцы лета такую погоду удаётся поймать не больше раз семи», — он говорил. Из радиоприёмника фольклорно трещали The Lumineers. На освежителе воздуха, покачивающимся в такт музыке на зеркале заднего вида, была изображена темнокожая женщина в красном пеньюаре, что пристально всматривалась в глаза пассажира. Миниатюрная Арета Франклин.

В безоблачном, уже ночном небе, сияли звёзды, будто крохотные, золотые бабочки, случайно зависшие во тьме. На центральные улицы города выходили терракотовые войны, бьющиеся за любовь длиною в час. Занимающиеся флиртом, продолжительностью в несколько бутылок шабли. Кетаминовые зомби. Мяукающие проститутки. Деазипамовые ведьмы. Лирические оборотни. Дофаминетки и дофаминеточки. Никто из них не являлся по-настоящему живым без допинга. Но на этот допинг они имели безоговорочное право, кое закормленные почитатели закона вечно стремились у них отобрать. Ведь украв у человека практически всё, ополоумевшее общество бесхребетно-подневольных дубинок решило взяться за последнее, остававшееся у людей – радость.
Желание законников лицезреть стадо всему повинующихся рабов, существующих в пределе безмозгло отписанных правил очевидно каждому, у кого ещё окончательно не поехала крыша. Если же ты решишь выбраться из этого порочного круга, то они не упустят возможности отделать тебя так, что до конца дней ты будешь в лучшем случае заикаться. Эти падальщики инсценируют всё что угодно, поскольку для их персонализированной экономики невыгодно, когда ты высовываешь свою голову из дерьма. Для них твоя невиновность – всего-то ложь и вопрос времени.

Ни один клиент общества бесхребетно-подневольных дубинок никогда по-настоящему не задумывался о лжи. Ни один клиент этого общества просто никогда по-настоящему не задумывался. Утверждение, что всё ложь, опровергает само себя. Обратное касается и правды. Как бы то ни было, меня выворачивает от этих ребят не хуже, чем от тех, кто поклоняется искусству. В каком-то смысле я устал пялиться и на тех, кто шлифует аптечными картами препараты, давно покинувшие фармацевтику. На тех, у кого фетиш на грязные дисплеи своих смартфонов. Откинувшиеся святые, что смыкают колени, сидя на корточках рядом со своим отражением на керамической поверхности унитаза.

Хренова фармацевтика жизни. Многие люди похожи на аптечные препараты — содержат кучу побочек. Требуешь пример детальней? — ты влюбляешься. С этого момента сознание отказывается функционировать так, как оно проявляло себя в лучшие дни. Где-то внутри активируется ощущение соблазнительно-лёгкой ослеплённости, коей ты всецело желаешь себя посвятить. Замечаешь, как дни превращаются в музыкальную тетрадь, по страницам которой ты мелодией прыгаешь через строчки. Бессмысленные предметы обретают контекст. Ты подыгрываешь этому состоянию, вызываемому химически сильными чувствами, что притупляют разум, который с завидной элегантностью игнорирует раздражающие тебя особенности в поведении человека, чьё существование отныне пало под выдающееся давление твоего ласково-почтительного внимания. В других обстоятельствах этот человек, возможно, раздражал бы тебя до аллергических реакций и нервного тика, но сейчас, ты находишься под влиянием наркотика, вырабатываемого твоим организмом. Спустя какое-то время острое проявление химических реакций обязательно начнёт спадать, и ты обнаружишь, что партия в игру твоей влюблённости разыгрывалась не просто с душевнобольным и к тому же закомплексованным экземпляром высокосортного кретина из первого дивизиона лиги элитарных долбоёбов, а с самым настоящим отпрыском неподражаемых выебков особого издания, кое отпускалось в лимитированный тираж. Желчные особенности его поведения, аккуратно игнорируемые тобою, станут очевидны. Иными словами – ты заметишь побочный эффект. И он существует в каждом.