Пролог.

Говорят, глаза - зеркало души. Бред. Мои глаза - это просто пепел. Фиолетовый, глубокий, как дорогие чернила, которыми мать когда-то подписывала приказы об увольнении сотен людей. Раньше они были карими. Теплыми, как говорили няньки в поместье Никотиновых. Только это тепло никому не было нужно.

Меня зовут Перекур. И я наслаждаюсь криками всей Азии.

Но чтобы понять, откуда взялся этот кайф, нужно отмотать назад. В тот вечер, когда мне было семнадцать, и я ещё помнил вкус слова «семья».

Салон «Майбаха» пах кожей и духами Кристины. Она сидела впереди, рядом с отцом, и беззаботно листала плейлист в телефоне, пока меня утрамбовывали в прошлое. Мать сидела рядом со мной, но смотрела в окно, словно за бронированным стеклом было что-то важнее сына.

- Тимофей, прекрати сутулиться, - бросила она, даже не обернувшись. - Ты выглядишь как побитая собака. Наследник империи не должен выглядеть жалко.

- Наследник? - я усмехнулся, глядя на затылок Кристины. Её светлые волосы, собранные в идеальный пучок, покачивались в такт музыке. - По-моему, наследника уже выбрали. И он сидит на моём месте.

Кристина чуть повернула голову. Мне показалось, или в отражении окна мелькнула её улыбка? Холодная, как скальпель.

Отец молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила обо мне. Его правая рука лежала на руле, и я видел, как побелели костяшки пальцев. Не от гнева. От раздражения.

- Проект «Аметист», - сухо сказал он, когда мы подъехали к серому неприметному зданию за городом. - Это не тюрьма, Тимофей. Это инвестиция. Ты ведешь себя неадекватно, твоя агрессия по отношению к Кристине переходит все границы. Там из тебя сделают человека.

- Там из меня сделают лекарство, - тихо ответил я, глядя на колючую проволоку под напряжением. - Вы просто боитесь, что я когда-нибудь встану у руля и снесу всё, что вы построили.

Мать наконец повернулась. В её взгляде не было ни капли сожаления.

- Тима, ты - ошибка, которую нужно исправить. Выйди из машины. Не позорь фамилию перед персоналом.

Меня встретили люди в белых халатах. Вежливые, с ледяными руками и пустыми глазами. Где-то глубоко в здании гудела вентиляция, а стены были обиты мягким пластиком телесного цвета, чтобы никто не разбил себе голову.

Лаборатория изнутри пахла хлоркой, горелой проводкой и чем-то сладковато-приторным. Этот запах въедался в кожу, и я до сих пор чувствую его в кошмарах. Первое, что они сделали - проверили мою выносливость. «Калибровка болевого порога», - записали они в журнал, прижигая лазером нервные окончания на предплечье. Я не закричал. Я смотрел им в глаза и запоминал лица.

Потом была сыворотка правды. Пентобарбитал. Меня привязали к холодному металлическому столу и спрашивали про счета отца в офшорах, про коды доступа к счетам. Им было плевать на мое поведение - проект «Аметист» собирал компромат на элиту, прикрываясь реабилитацией мажоров. Я смеялся им в лицо, пока слюна не превратилась в пену. Я сказал им только одно: «Вы не представляете, кого вы сюда привезли».

Но самый яркий опыт я запомнил через две недели после прибытия. День, когда мне меняли цвет глаз. Это не было операцией в привычном смысле. Никаких скальпелей. Меня зафиксировали в кресле, веки держали металлические распорки. Врач ввел в роговицу инъекцию с наночастицами. Вирусный вектор, модифицирующий меланин на генном уровне. Боль была адская - будто в глазницы залили расплавленный свинец.

- Цвет? - спросил ассистент, держа шприц с реагентом.

- Фиолетовый, - небрежно бросил главный врач, листая планшет. - Заказ матери. Сказала, карий - это слишком плебейски. Пусть соответствует новому статусу. Образец номер семь.

Карий - плебейски. Я запомнил эту фразу. Я выжег её в своей памяти, пока пигмент в моих глазах умирал, перерождаясь в неестественный аметистовый оттенок. Слезы текли ручьем, но это были слезы не боли. Это была концентрированная ненависть.

В день моего восемнадцатилетия мне принесли торт. Жалкий бисквит с одной свечой. Охранник усмехнулся: «Мамочка передала подарочек, Никотинов. С днём рождения, тварь».

Я дождался ночи. Перекрыл подачу кислорода в вентиляции с помощью пластиковой вилки, которую точил о бетонный пол три месяца. Замкнул проводку в серверной, сорвав пломбу с огнетушителя. Первой загорелась комната отдыха персонала. Я шел по коридору, пока за моей спиной рушился стеклянный купол лаборатории, и плавились мониторы с результатами опытов.

Огонь был прекрасен. Оранжевый, живой, он пожирал все их бумажки, все их ампулы. Я вышел на крыльцо, сжимая в руке окровавленный пропуск начальника смены. В отражении стеклянной двери я увидел свои глаза. Фиолетовые. В них плясали отблески пожарища.

Никто не знал, что Тимофей Никотинов умер в том огне. Из пепла вышел я.

Меня зовут Перекур.

И я сделаю так, что этот дым окутает весь Сеул.