...

— Матушка! — в старую церковь ворвалась плачущая девушка среднего роста с рыжими волосами и в белом платье.
— Чего ж летишь-то так, деванька! — удивилась Матушка, после чего добавила. — Выслушаю тебя я, присаживайся.
— Матушка.. Ругать ты меня будешь, ох, ругать! — говорила девушка.
— Коль есть за что – поругаю, коль нет – промолчу. Поведай свой испуг! — строго проговорила Матушка.
— Вот история моя, — начинала напуганная. — Шла я, раздумывала любовь найти, любовь, Игуменья, любовь. Искала я её и там, и тут. Искала, и нашла!
Завела меня дорожка треклятая в лес тёмный. Иду по лесу я, не вижу даже, что свернула. Лес красивый тот, но дремучий лес, дремучий! В место незнакомое забрела я. Наблюдала я деревья закрученные, болота, что небось много, много человек похоронили! Но не боялась я болот этих, деревьев страшных, как неживых деревьев, не боялась, Матушка!
Иду я, шагаю. И вижу, прокляните взор мой, средь леса опушка, а на ней – мельница. Старая мельница, сотни лет ей. Вход открыт всегда, всем кто забредает туда. Привлекла мельница эта меня, матушка.
Звери по тропинке этой не ходят, а я к мельнице брела вечер каждый и утро каждое!
Прихожу утром – вижу, копыт следы! Испугалась я, Матушка. Подумала: „А как забрела-то сюда зверюга какая? Не видать следов тут, этих исключая!“. Пошла я, Матушка, за следами теми. Вот только оборвались они, как опушка завершилась. Не выследила я их.
Вечером же коль прийти решу – свет горит в окнах! Мельница старая, старая, Матушка. Кто там свет зажечь мог? Кто прийти мог туда? Вижу, у порога следы в мельницу ведут! ”Какой только зверь свет зажечь сумел? — думала я, — Стучать иль не стучать?“. Но опередили меня, — девушка замолчала, но после продолжила говорить, — Мельник отворил дверь, звуки услышав. Матушка, мельник Егор! Тот мельник, про кого говаривают! Говорят, никто ещё не видел его, говорят, говорят раз в сто лет он выходит во двор, чтобы выкурить свой „Беломор“! Матушка, полюбила его я сразу. Потолковал со мной он, и решил, еже ночью следующей пришла я.
Матушка, пришла я, пришла окаянная! Зря пришла, не должна была, Матушка! Подали мне воды, живой воды, но пролила к ногам я ненароком, и трава завяла. Не вода то, Матушка, кровь! Она крутит у них жернова! Ушла я, ушла, Матушка. Смех несься долго. Долго несься! Только вот, пролила я, Матушка, — девушка опять запнулась, опустив глаза, — пролила я на Егора от испуга.. Убила я его, матушка.. Убила, видать! Раздался тогда в голове моей голос, голос как воспоминания, Матушка. Как я была то, но не я! Говорили они:
„— Хозяин, тут девица забрела к нам, из тех, кто жаждет благодати божьей! Мы ей можем, чем помочь?
— Должна со мною эту ночь, но прежде, мельник, дайте ей напиться той воды, что крутит жернова“. И голос в голове моей с момента сего. Все твердит: „Молись, молись!“. Пришла молиться я, Матушка, но не по его воле. Уберите из головы моей его! Нет, Игуменья. В комнате меня запри, запри в комнате одну. Боюсь полночи я, Матушка. На люди нельзя мне, ох нельзя на люди. Запри меня в комнате. Я сломаю руки о замки чугунные. Я сломаю зубы о решётки оконные. Запри меня, сука! Ночь будет лунная! — из девушки, на последних фразах, издавался нечеловечий голос. Чужой.
Отвела Матушка в комнату её, заперли на семь замков. Страшных, чугунных замков. Никто не выбрался бы. Но ей удалось – сила нечеловеческая.
Заперли её снова. Молится заставили. Молилась она усердно, но вот улыбка её пугала всех. Пугала так, что молится хотелось все больше. Улыбка та, не девушки будто была, её знавали как спокойную и добрую девицу, а тут улыбка такая, будто убить кого удумала.
„Душа нечистая“ — говорил каждый, кто девицу ту видел. Потеряла она страх, совесть. Воровала. Мать её, что одна-одинёшенька осталась, сначала приходила почти каждый день, но перестала видеть дочь в существе том.
Никто не видел больше человека в дряхлом теле, которое, казалось, горит изнутри, будто выбраться что-то пытается. Благо, в церкви было то, а кали б нет, кто ж знает, что произошло бы с телом девчачьим.
Не сувался никто на тропинку ту боле, но Матушка не могла понять, что же приключилось с девушкой, и направилась сама. Крест деревянный блестел на черных одеяниях. Крест этот елевидно светился, в местах некоторых. Не замечала того Матушка. Защищал её крест, пока шла по дорожке. Ни разу в болото не ступила, все шла четко и ровно, инда не споткнулась не разу.
Пришла к мельнице матушка. Следы копыт на пороге, видно, недавно шел кто-то. Знала Матушка, что неладно тут всё. За крест схватилась а он – горяч, как железо у кузница! Тут-то и заметила свечение Игуменья. Подошла к двери она, но крест все светился, и жечь начинал. Дверь запертой оказалась. Подошла к реке рядом, сдали – чистая речушка. Напиться захотелось Матушке, но когда на самом береге та оказалась, крест грудь опалил, и отскочила она тут же.
Убежала матушка в страхе, и смех тихий услышала, необычный смех, странный. Вернулась и решила что бы то ни было, сжечь надо девицу. Девицу посадили над костром и привязали к столбу, так и горела она. Но тело корчилось в мучениях, а изо рта раздавался смех и запах тухлый.
Перекрыли ту дорогу, затопили. Но случаи такие бывали в той деревне ещё. И каждый ребенок русского народа округа того знает, что суваться в тропинки такие нельзя, а коль мельницу увидишь – беги. Беги!