Осколки, Глава 3

Джейкоб превращает травлю Саймона в публичное зрелище, и сотня телефонов поднимается, чтобы это снять. В Саймоне что-то ломается окончательно — и прежний, молча терпевший мальчик уже не вернётся.

Столовая в обед напоминала аквариум, в который запустили слишком много рыбы.

Шум стоял плотный, многослойный — звон подносов, скрежет ножек стульев по полу, сотни голосов, сплетающихся в один ровный гул. И под этим гулом была своя география, такая же жёсткая, как в коридорах, только нагляднее. В центре, под лучшим светом, у больших окон — столы тех, кто решал, каким будет сегодняшний день для всех остальных. Атлеты, их девушки, смех, который слышали даже те, кому он не предназначался. А по краям, у стен, ближе к мусорным бакам и к выходу, — все прочие. Те, кого терпели. Те, кого старались не замечать.

Саймон сидел в самом углу. Один.

Перед ним стоял почти нетронутый поднос — он взял еду только затем, чтобы иметь право здесь сидеть, чтобы не выделяться даже отсутствием тарелки. В ушах у него были наушники. Музыка — старая, громкая, чужая — била прямо в перепонки, и Саймон вжимался в неё, как в единственную доступную ему стену. Это было его укрытие. Его способ выйти из комнаты, не вставая со стула. Если сделать звук достаточно громким, можно было почти убедить себя, что ничего этого — аквариума, центра, краёв, чужих глаз — не существует. Что он один. По-настоящему, спасительно один.

Почти.

✦ ✦ ✦

Потому что даже здесь, за стеной из чужих гитар и барабанов, в голове у него было не пусто. В голове у него, как и всё последнее время, был Джейкоб.

Саймон его не звал. Он отдал бы что угодно, лишь бы выселить этот образ из-под собственного черепа. Но Джейкоб приходил сам — непрошеный, наглый, заполняющий всё. Вот и сейчас: стоило Саймону на секунду прикрыть глаза, как под веками, без всякого позволения, развернулась картинка. Не удар. Не насмешка. Не чужие пальцы на горле.

Поцелуй.

Прямо там, в пустом коридоре, спиной вжатый в холодный металл шкафчиков. В этой фантазии Джейкоб наваливался на него всем весом — большой, горячий, тяжёлый, — и от него пахло так, как пахло всегда: разгорячённой кожей, чужим потом, спортивной курткой, чем-то терпким и безошибочно мужским, от чего у Саймона мутилось в голове. Одна рука Джейкоба грубо вжимала его в шкафчики, не давая шевельнуться. Другая поднималась к горлу — и крепкие пальцы смыкались у него на шее, не до боли, но так, что не оставалось сомнений, чья сейчас власть и кто здесь хозяин.

Джейкоб целовал его жадно, зло, по-хозяйски — так же, как делал всё остальное. Дышал тяжело, часто, рвано, прямо ему в губы, и в этом дыхании было куда больше голода, чем нежности. Он брал. Наконец-то брал то, что Саймон столько времени так стыдно, так мучительно, так отчаянно хотел ему отдать. И Саймон в этой фантазии не вырывался — он подавался навстречу, раскрывался под чужой силой, плавился в ней, и где-то на самом дне, давясь стыдом, хотел только одного: чтобы пальцы у него на горле сжались сильнее.

Видение было таким плотным, таким горячим, что дыхание у Саймона по-настоящему перехватило. Жар толкнулся вниз, тугой и постыдный, кровь застучала в висках, и щёки вспыхнули — прямо здесь, посреди людной столовой, ни с того ни с сего.

Он распахнул глаза, хватая ртом воздух. «Что со мной не так?»

Он ненавидел Джейкоба. Ненавидел всем, что в нём ещё оставалось живого, — за каждый синяк, за каждое унижение, за все испорченные годы. Это была настоящая, честная, выстраданная ненависть, и в ней Саймон не сомневался ни на секунду.

Так почему же — он не находил ответа и от этого медленно сходил с ума — почему тот, кого он так ненавидел, поселился у него под черепом и не желал уходить? Почему ненависть и это второе, постыдное, тянущее чувство снова и снова оказывались одним и тем же, растущим из одного корня?

Он не знал. Он только чувствовал себя больным. Сломанным. И виноватым — будто сам, своими руками, впустил эту гниль внутрь себя.

✦ ✦ ✦

Тень упала на его поднос раньше, чем он успел снять наушники.

Джейкоб не собирался идти сюда. Точнее — он сказал себе, что не собирался. Он сидел за своим столом, в центре, в своём законном свете, в привычном коконе из шума и чужого внимания, и всё было ровно так, как надо. Вот только утреннее не отпускало. «Придурок». Тихое, дрожащее — и почему-то засевшее под кожей куда глубже, чем имело право засесть. Мышь огрызнулась. И с того момента Джейкоб то и дело ловил себя на том, что выискивает глазами серый угол у дальней стены. Что не может просто взять и оставить это.

Он сказал себе, что мальчишку надо проучить. Поставить на место, напомнить, кто здесь кто. Звучало понятно и веско — и было ложью, прикрывавшей правду куда более простую и куда более стыдную: ему просто снова нужно было оказаться рядом. Увидеть, как Саймон вздрогнет. Снова поймать тот острый, ни на что не похожий подъём, без которого день оставался серым и пустым.

Он встал, прихватив со стола открытую бутылку колы.

— Ты куда? — лениво бросил ему вслед Крейг, не отрываясь от телефона.

— Развлечься, — ответил Джейкоб, не оборачиваясь.

Саймон стянул один наушник. Снизу вверх посмотрел на выросшую над ним фигуру — и всё внутри у него привычно сжалось в холодный комок.

— Джейкоб. Что тебе нужно?

Джейкоб улыбнулся — широко, напоказ, для всего зала.

— Эй, чувак. Подумал, тебе не помешает освежиться. — Он чуть качнул бутылку. — А то сидишь тут один, киснешь.

Саймон не успел ни ответить, ни отстраниться.

Джейкоб опрокинул бутылку прямо над его головой.

✦ ✦ ✦

Холодная, липкая, тёмная жидкость хлынула ему на волосы, потекла по лицу, за воротник, по шее, под одежду. В нос ударил приторный химический запах. Кола заливала глаза, склеивала ресницы, капала с подбородка на нетронутый поднос.

И столовая — огромная, шумная, живая — вдруг затихла.

Не разом. Волной. Сначала умолкли ближние столы, за ними дальние, и вот уже сотня лиц повернулась в их угол, и в наступившей тишине слышно было только, как капли мерно стучат по пластику. Кто-то хихикнул. Кто-то поднял телефон.

Саймон сидел неподвижно.

Он не вскочил, не закричал, не утёрся. Старый, въевшийся в самые кости инстинкт держал его на месте: замри, пережди, стань меньше — и буря пройдёт. Он сидел, опустив голову, и кола стекала с него на пол, и каждая секунда этой тишины растягивалась в маленькую вечность.

Джейкоб над ним помедлил. И на одно короткое мгновение — Саймон этого не видел — ему вдруг стало почти не по себе. Глядя сверху на то, как покорно, как обречённо этот парень принимает и это тоже, не поднимая головы, Джейкоб ощутил неприятный, неуместный укол, которому не нашёл названия и не захотел искать. Но зал смотрел. Зал ждал финала. И Джейкоб дожал.

Он небрежно уронил Саймону на мокрую макушку бумажную салфетку.

— Упс. Прости. — Голос сочился насквозь фальшивым раскаянием. — Случайно вышло.

И столовая взорвалась хохотом.

Все эти годы Джейкоб мучил его всерьёз — жёстко, изобретательно, не зная жалости. Бил так, что потом неделями не сходили синяки; делал вещи, которые Саймон не мог вспоминать без того, чтобы внутри всё не сжималось от ужаса. Но на людях Джейкоб позволял себе разве что мелочь — толкнуть в коридоре, бросить колкость на ходу. Всё по-настоящему страшное он приберегал для тех минут, когда они оставались одни: в глухих закоулках, за закрытыми дверями, там, где их не видел никто, кроме разве что Крейга на стрёме. Это была их тайна, их спрятанный от всех отдельный мир. И там, наедине с Джейкобом, Саймон — к собственному стыду, к собственному ужасу — переставал сопротивляться: обмирал, подавался, отдавался чужой силе, потому что в темноте эта боль была хотя бы только их, ничья больше.

А сейчас всё было иначе. Сейчас его не мучили — его выставляли. Превращали в посмешище для целого зала, разом, под сотней чужих глаз, под поднятыми телефонами. И вот это — публичность, превращение его боли в общее, жадное развлечение — оказалось страшнее любого удара за закрытой дверью.

И этот хохот — общий, сытый, улюлюкающий, катящийся на него со всех сторон, — оказался слишком. В голове у Саймона оглушительно полыхнуло белым и погасло. Боль была такая, что он перестал слышать, перестал думать, перестал собой владеть — будто его выдернули из собственного тела и оставили вместо него один сплошной, воющий звон.

Он не решал вставать. Тело сделало это само. Стул с грохотом опрокинулся назад. Руки сами схватили поднос и швырнули его прочь — еда, кола, пластик полетели в сторону, расплескавшись по полу. На один безумный, выпавший из реальности миг Саймон стоял посреди загудевшей толпы — мокрый, трясущийся, с залитым колой и слезами лицом, — а потом ноги сами понесли его к выходу, сквозь чужие плечи, под свист и хохот, летящие в спину. Он даже не помнил потом, как выбежал.

✦ ✦ ✦

В мужском туалете было пусто и гулко.

Саймон ввалился внутрь, и тяжёлая дверь захлопнулась за ним, отрезав смех, оставив только звон в ушах и его собственное рваное дыхание. Он метнулся к раковине, вывернул кран на полную и принялся остервенело смывать с себя колу — с волос, с лица, с шеи. Ледяная вода текла по нему вперемешку с липкой сладостью, но отмыть унижение она не могла. Оно въелось куда глубже кожи.

Он выпрямился. И поднял глаза к зеркалу.

Оттуда на него смотрело его собственное отражение. Бледное до синевы лицо, мокрые слипшиеся волосы, красные, опухшие от слёз глаза. Беззащитное, жалкое лицо человека, об которого годами вытирали ноги — и который годами молча это позволял. Лицо жертвы.

И при виде этого лица его захлестнуло отвращение.

Он ненавидел его. Ненавидел отчаянно, до тошноты — это бледное, размазанное, заплаканное лицо, которое всё стерпело. Лицо тряпки, об которую годами вытирали ноги, а она лишь молчала и подставлялась под следующий удар. Лицо урода, который ненавидит своего мучителя — и в той же самой больной голове сочиняет про него грязные, стыдные фантазии. В эту секунду Саймон ненавидел парня в зеркале куда сильнее, чем Джейкоба. Джейкоб хотя бы не притворялся. А этот, в стекле, был просто жалок.

И впервые за все эти годы Саймон поймал себя на простой, спокойной, выжигающей изнутри мысли: он больше так не может. Не хочет. Усталость навалилась такая, что не помещалась в теле, — усталость от себя самого, от каждого следующего утра, от самого того, что надо просыпаться и снова быть вот этим, в зеркале. И где-то под ненавистью и стыдом, на самом дне, тихо приоткрывалась чёрная воронка, в которой не было уже ни злости, ни боли — только огромное, ровное, мёртвое желание, чтобы всё это просто кончилось. Чтобы стало никак.

С хриплым, нечеловеческим криком, идущим откуда-то из самого нутра, Саймон ударил кулаком по стеклу.

Зеркало лопнуло. Трещины брызнули во все стороны паутиной, осколки со звоном посыпались в раковину, и отражение раскололось на десяток кривых, не сходящихся кусков. Костяшки обожгло болью, по тыльной стороне ладони потекла тонкая струйка крови — но Саймон почти этого не заметил. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел, как его собственное разбитое лицо глядит на него из десятка осколков сразу.

Он не стал ни сильнее, ни смелее. Он просто надломился — тихо, окончательно, без всякого пафоса, — как ломается то, что слишком долго гнут в одну сторону.

— Я заставлю тебя заплатить, Джейкоб, — выдохнул он в звенящую тишину. Голос вышел тихим, чужим, страшно ровным. — За всё. Ты ещё пожалеешь, что коснулся меня.

Он и сам не до конца понимал, что хочет этим сказать. У него не было ни плана, ни сил, ни даже внятной злости — только эта мёртвая ровность вместо привычного отчаяния, ровность человека, у которого внутри всё разом отказало, перегорело и затихло. Он не знал ещё, что именно в нём сломалось. Не знал, к чему это приведёт.

Он знал только, что прежнего Саймона — того, что молча терпел, прятался в музыку и до последнего на что-то надеялся, — больше нет. Он остался лежать осколками на дне раковины. И собрать его обратно уже не получится.

Экран гаснет.

✦ Читать дальше + смотреть анимированный эпизод на lonedream.app ✦