Глава 4. Спасительная

Тяжелая входная дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира, сырого осеннего воздуха и гула полицейских сирен, которые всё еще кружили на задворках сознания. В прихожей квартиры Мирона воцарилась тишина - глубокая, звенящая, но теперь совершенно безопасная.

Гордей разулся и, даже не дожидаясь приглашения, прошел вперед по короткому коридору. Было в его движениях что-то такое... непринужденно-хозяйское, словно он переступал порог собственного дома, а не квартиры напарника, которую видел второй раз в жизни. Он не чувствовал себя здесь гостем, и эта его уверенность необъяснимым образом успокаивала Мирона, даря ему хрупкое, но такое необходимое чувство защищенности.

Фокин прошел на кухню, мягко освещенную желтоватым светом бра, и поставил тяжелый, шуршащий пакет прямо на глянцевую поверхность кухонного гарнитура. Мирон медленно поплелся за ним, прислонившись плечом к дверному косяку. Он всё еще чувствовал себя опустошенным, его тело ныло от усталости, но ледяной купол тишины, который Гордей принес с собой, продолжал удерживать его на плаву, не давая чужим призракам прорваться в мысли.

Раздался глухой, ритмичный стук жестяных банок - Гордей методично выставлял их на столешницу.

- Зачем ты купил столько пива? - тихо спросил Полятков, устало разглядывая батарею алюминиевых банок. Его голос прозвучал хрипло, выдавая крайнюю степень истощения.

Гордей на мгновение прервал свое занятие. Он медленно повернул голову, и уголки его губ дрогнули в едва заметной, дразнящей усмешке, которая на удивление не разозлила Мирона, а скорее согрела.

- Ты не любишь пиво, Полятков? - низким, бархатистым голосом спросил детектив.

- Я этого не говорил, - Мирон картинно закатил глаза, пряча за этим жестом накатившую слабость. - Но тут же на целую компанию. Мы что, полк ОМОНа решили напоить?

Фокин наконец развернулся к нему полностью. Он оперся поясницей о край гарнитура, скрестив руки на груди, и окинул блондина долгим, изучающим взглядом. В его темных глазах отражался мягкий свет кухни, и в этот момент они казались теплыми, почти мягкими.

- Учитывая то, что случилось сегодня ночью с твоей комнатой, - Гордей сделал паузу, - этого количества как раз хватит, чтобы ты просто перестал трястись.

Он протянул руку, взял одну из ледяных, покрытых испариной банок и протянул её Мирону. Пальцы Поляткова скользнули по холодному металлу, случайно задев горячую ладонь Гордея. Короткий тактильный контакт привычно прошил сознание блондина чистой, спасительной тишиной. Мирон судорожно вздохнул, сжимая банку в руке, как драгоценное лекарство.

Гордей повернулся обратно к пакету, взял себе одну банку, а остальные аккуратными рядами засунул в холодильник. Мягкий свет на секунду осветил его резкий профиль и сосредоточенное лицо. Закрыв дверцу, Фокин с легким щелчком вскрыл жестяную крышку, сделал небольшой глоток и снова посмотрел на блондина.

- Кто знает, - тихо, почти интимно произнес Гордей, вглядываясь в бледное лицо напарника, - может быть, под действием алкоголя ты наконец-то расслабишься и скажешь мне, что с тобой не так. Что это за чертовщина происходит с тобой каждый раз на делах?

Мирон замер. Сердце пропустило тяжелый удар, а внутри снова зашевелился привычный страх быть непонятым, отвергнутым, признанным сумасшедшим. Он медленно перевел подозрительный, колючий взгляд с запотевшей банки пива на спокойное, непроницаемое лицо Гордея. Он пытался отыскать в его глазах подвох, насмешку или скрытую угрозу, но видел лишь эту бесконечную, глухую стену, которая так отчаянно была ему нужна.

- Мечтай, Фокин, - нахмурившись, тихо пробурчал Мирон, но банку открыл, делая первый глоток, который смыл горький привкус прошедшего дня.

Гордей сделал еще один глоток, неторопливо опустил банку на столешницу и кивнул головой в сторону коридора.

- Ну что, пошли оценивать масштаб твоей персональной катастрофы, - в его голосе проскользнула привычная насмешливая хрипотца.

Мирон вздохнул, чувствуя, как холодное пиво приятной терпкостью оседает на языке, и поплелся следом за напарником. Когда они переступили порог спальни, в полумраке комната выглядела еще более жалко и дико, чем при свете утреннего солнца. Повсюду валялись книги, выдранные из шкафа вещи, перевернутый стул, а посреди этого хаоса зловеще поблескивали осколки разбитого вдребезги светильника.

Гордей остановился в дверях, засунув свободную руку в карман джинсов, и медленно присвистнул.

- Да-а, Полятков. Я, конечно, знал, что ты у нас парень эксцентричный, но чтобы настолько ненавидеть осветительные приборы... Это что, новое слово в дизайне интерьеров? Стиль «я подрался с собственным бессилием»?

- Очень смешно, Фокин, - огрызнулся Мирон, хотя на душе у него впервые за весь этот бесконечный, кошмарный день стало по-настоящему легко. Он подошел к перевернутому стулу и рывком поставил его на ножки. - Светильник мне просто никогда не нравился. Слишком яркий был.

- Ага, заметно. Ты решил утихомирить его радикальным методом, - Гордей усмехнулся, поставил свою банку на уцелевший комод и, закатав рукава темной рубашки, наклонился, чтобы поднять с пола тяжелое одеяло. - Давай, интуит, тащи веник. С осколками я сам разберусь, а то с твоей координацией мы до утра будем вытаскивать стекло из твоих нежных ручек.

- С моей координацией всё в порядке! - возмутился блондин, но послушно направился в прихожую за щеткой и совком. - Между прочим, недавно я выстрелил быстрее, чем псих успел нажать на курок.

- Чистое везение, - донеслось из комнаты спокойное ворчание Гордея. - Дуракам везет, а дерганым малолеткам - тем более.

Когда Мирон вернулся с веником, Фокин уже аккуратно собирал крупные куски разбитого плафона. Блондин присел на корточки рядом, собирая щеткой мелкую стеклянную пыль. Они работали молча, бок о бок, и Мирон снова почувствовал, как близость Гордея окутывает его невидимым, непроницаемым куполом. Вся грязная ментальная пыль, накопленная за день, окончательно улетучилась. Был только тихий шорох стекла, тепло, исходящее от чужого тела, и легкий запах пивной пены.

В какой-то момент их пальцы случайно соприкоснулись, когда они одновременно потянулись к одному и тому же крупному осколку. Мирон на секунду замер, глядя на широкую, мозолистую ладонь Гордея, накрывшую его собственную. Внутри снова щелкнул спасительный предохранитель, даря голове звенящую чистоту.

Гордей не убрал руку сразу. Он скользнул взглядом по лицу Мирона, задерживаясь на его покрасневших глазах, и негромко произнес:

- Ну и зачем было устраивать этот погром? Бумагу порвать не пробовал, когда злишься? Это дешевле выходит.

- Ты ничего не понимаешь, - пробурчал Мирон, аккуратно забирая осколок и убирая руку. - Иногда... просто нужно, чтобы всё вокруг соответствовало тому, что внутри.

- Философ недоделанный, - беззлобно фыркнул Фокин, поднимаясь во весь рост и забирая совок. - Ладно, сгребай книги. Посмотрим, что ты там читаешь в перерывах между своими обмороками.

Гордей подошел к книжной полке и поднял один из томов, разбросанных по полу.

- «Основы общей психопатологии»? - Гордей удивленно приподнял бровь, читая название на обложке. - Полятков, ты серьезно? Ты по этой книге ко мне отношение выстраиваешь или просто пытаешься найти там свое собственное описание?

- Это для работы, идиот, - Мирон выхватил у него книгу и раздраженно засунул её на полку. - Чтобы лучше понимать таких, как ты. Настоящих, непрошибаемых сухарей.

- О, так я для тебя теперь экспонат для исследований? - Гордей весело прищурился, делая глоток из своей банки. - Смотри не переусердствуй с анализом. Могу и разочаровать.

Они провозились в комнате еще около часа. Вместе встряхнули тяжелое одеяло - Мирон за один край, Гордей за другой, - и застелили кровать. Когда комната наконец приняла божеский вид, а следы ночного безумия были ликвидированы, оба обессиленно опустились прямо на пол, привалившись спинами к каркасу кровати.

Мирон держал в руках полупустую банку пива, чувствуя, как приятное, расслабляющее тепло медленно расползается по венам, смешиваясь с невыносимой, но теперь уже мирной усталостью. Гордей сидел совсем рядом, вытянув длинные ноги. Его плечо почти касалось плеча Мирона, и этот минимальный контакт дарил блондину такую прочную, надежную связь с реальностью, о которой он не смел даже мечтать еще пару часов назад.

- Спасибо, - тихо, почти неслышно произнес Мирон, глядя на свои колени.

- За пиво или за то, что спас твою квартиру от полной разрухи? - не поворачивая головы, спросил Гордей.

- За всё, - выдохнул блондин.

Мирон откинул голову назад, бережно прижимаясь затылком к жесткому краю кровати. Тяжелое, изнуряющее оцепенение медленно расползалось по его телу, превращая мышцы в свинец, но это была удивительно приятная, мирная усталость.

Гордей молча сделал последний глоток, и жестяная банка в его руке тихо хрустнула. Он плавно поднялся на ноги и через полминуты Фокин вернулся из кухни, неся в руках еще две ледяные, покрытые каплями влаги жестянки. Одну из них он молча протянул напарнику.

Мирон, не говоря ни слова, залпом осушил остатки своей первой банки - холодный алкоголь приятно обжег пересохшее горло, смывая остатки дневного пепла, - отставил её в сторону и тут же с тихим, отчетливым щелчком вскрыл вторую. Он сделал медленный, вкрадчивый глоток, блаженно прикрывая глаза.

Впервые за целую вечность Мирон сидел рядом с живым человеком и чувствовал себя абсолютно, кристально спокойным. Его израненный разум, обычно ежесекундно разрываемый на части чужими паническими атаками, грязным вожделением, страхом и злостью, сейчас отдыхал. В присутствии Гордея не было никаких навязчивых, липких чужих эмоций. Только звенящая, чистая пустота. Это ощущение безопасности было настолько прекрасным, настолько физически осязаемым, что Мирону на секунду показалось, будто он медленно плывет по теплой, спокойной воде. Ему хотелось запереть это мгновение в груди и никогда не отпускать.

- Ну и как тебе работа в убое? - неожиданно нарушил тишину Гордей. Его низкий, ровный голос вибрировал в пространстве комнаты, приятно заземляя.

Мирон тихо, с легким оттенком грусти усмехнулся, не открывая глаз.

- Оказывается, в нашем прекрасном городе просто дохренища тупых преступников, которые спят и видят, как бы совершить очередное изощренное убийство, - медленно начал Полятков, качнув головой. - А еще... От нашей замечательной Екатерины, с которой нам волей-неволей приходится постоянно взаимодействовать, прямо-таки за версту фонит отчаянной, удушающей влюбленностью. Влюбленностью в одного конкретного черствого засранца, который упорно и совершенно безжалостно не обращает на неё никакого внимания.

Мирон приоткрыл один глаз и посмотрел на профиль Гордея, ловя его реакцию в тусклом свете. На губах блондина заиграла слабая, дразнящая улыбка.

- На эти её жалкие попытки растопить лед уже даже смотреть больно, если честно. А сам этот засранец уперся как баран, нацепил корону и при каждом удобном случае пытается учить меня, как именно я должен работать. Отстой полнейший, - Мирон тихо хмыкнул, делая еще один глоток. - Но... во всей этой серости есть и свои плюсы. Например, у нас есть один очень даже милый парень.

Гордей медленно повернул к нему голову. Его брови сошлись на переносице, а лицо брезгливо скривилось, словно он только что лимон целиком проглотил.

- Ты сейчас... Тихонова милашкой назвал? - с явным отвращением в голосе переспросил Фокин.

Мирон весело сощурился, откровенно наслаждаясь тем, как легко ему удалось нарушить эту вечную каменную невозмутимость напарника.

- Представь себе, - безмятежно отозвался блондин, прижимая холодную жестянку к горячей щеке. - По сравнению с тобой, угрюмым и вечно недовольным чурбаном, он - просто невероятное, светлое солнышко. Он хотя бы умеет улыбаться и искренне беспокоиться о людях.

- То, что я собранный, ответственный и иногда грубый, вообще-то не делает меня не милым, - с неожиданным, забавным возмущением проворчал Гордей.

Его обычно суровый, рокочущий голос прозвучал так по-детски оскорбленно, что Мирон не выдержал. Он прижал ладонь к губам, но искренний, чистый смех всё равно вырвался наружу, рассыпаясь по полутемной комнате легкими серебряными колокольчиками. Этот смех шел из самой глубины души - свободный, легкий, полностью очищенный от липкого страха прошедших дней.

- Ты что, уже пьян, Фокин? - сквозь смех спросил блондин, поворачивая голову и во все глаза разглядывая напарника. - С каких это пор гроза всего отделения беспокоится о том, считают ли его милым?

- Даже не мечтай, чудила, - беззлобно огрызнулся Гордей, сделав вид, что безумно увлечен разглядыванием этикетки на своей банке. Но уголок его губ всё равно предательски дрогнул вверх, выдавая его мягкое, теплое настроение.

Они снова замолчали. Смех утих, оставляя после себя уютное, сонное эхо. Мирон перевел взгляд на потолок, где медленно скользили блеклые, размытые тени от фар проезжающих под окнами редких ночных машин. Каждое такое мгновение тишины было для него на вес золота. Он безумно, отчаянно надеялся, что завтрашний день принесет ему долгожданную передышку. От бесконечной бумажной волокиты, от страшных человеческих трагедий и, самое главное, от этого удушающего, грязного океана чужих паршивых эмоций, в котором он тонул каждый божий день.

- Твои родители... они не против, что ты работаешь на такой работе? - тихо, почти интимно спросил Полятков. - Это ведь чертовски опасно. Постоянные выезды, психи, стволы... Они не сходят с ума от тревоги?

- У меня нет родителей, - ровно и спокойно ответил Гордей.

Эти четыре слова прозвучали в тишине комнаты как внезапный удар колокола. Мирон замер. Жестяная банка в его пальцах на мгновение показалась неподъемно тяжелой, а воздух в легких застыл. Он резко повернул голову к Фокину, чувствуя, как внутри мгновенно поднялась волна вины за свой неосторожный вопрос.

- Извини... - сдавленно произнес Мирон, убирая свободную руку к лицу и неловко потирая пальцами глаза. - Черт, прости, я не должен был...

- Не извиняйся, всё нормально, - Гордей повернулся к нему. На его лице сейчас играла удивительно мягкая, теплая и какая-то очень взрослая улыбка. В его темных глазах не было боли или обиды, только спокойное принятие своего прошлого. - Я их почти не помню, если честно. Они умерли, когда я еще совсем мелким был. Меня бабушка растила.

Гордей сделал небольшую паузу, его взгляд потеплел еще сильнее, словно он мысленно вернулся в детство.

- Вот она действительно была против, когда я только подал документы. Капала на мозги каждый день, охала, валидол пила... Но препятствовать не стала. Она понимала, что меня не переупрямишь. Просто высказала свое мнение, благословила и... ждала меня каждый день с учебы с горячим ужином.

Они замолчали, одновременно сделав по глубокому, затяжному глотку из своих банок.

Холодный хмель приятно осел в горле, заземляя и помогая переварить эту внезапную, хрупкую искренность, которая сейчас связала их крепче любых должностных инструкций.

- А твои? - негромко спросил темноволосый, переводя на него пытливый взгляд.

- Оу... - протянул Мирон, и его голос мгновенно потерял прежнюю легкость, став глухим и тусклым. - Ну... мы не общаемся. Вообще. С тех самых пор, как мне исполнилось восемнадцать, и я сбежал от них в другой город.

Полятков непроизвольно сжался всем телом, подтягивая колени ближе к груди и утыкаясь в них подбородком. Он отвел взгляд в самый темный угол комнаты, пряча глаза.

- Мы никогда не были близки. Они никогда не пытались меня понять. Я всегда был для них... каким-то бракованным проектом, который не оправдал ожиданий. Как только появилась возможность, я просто собрал вещи и ушел. С тех пор ни одного звонка.

Мирон замолчал, чувствуя, как к горлу подкатывает горький, застарелый ком.

- С ними было что-то не так? - голос Гордея прозвучал непривычно тихо, почти вкрадчиво. В полумраке комнаты его взгляд казался особенно внимательным, словно он пытался разглядеть в Мироне шрамы, которые тот старательно прятал под слоями профессиональной отстраненности.

Мирон медленно покачал головой.

- Нет, - выдохнул он. - Нет. В том-то и дело. Мать - обычный бухгалтер, всю жизнь в цифрах, вся такая правильная, как по линейке. Отец - архитектор, человек чертежей и жестких конструкций. Брат... брат учится на дизайнера, он у них всегда был «золотым ребенком». В их мире всё было идеально. Ничего такого. Никаких драм, никаких криминалов. Просто я в этой идеальной архитектуре был лишним элементом. Не вписывался в их ровные углы.

Гордей нахмурился.

- Твой брат... он тоже с ними не общается? - темноволосый подался вперед, вглядываясь в лицо Мирона.

Полятков пожал плечами, чувствуя, как внутри ворочается холодное, неприятное чувство отчужденности. Он сделал большой глоток пива - горький напиток немного притупил эту ноющую пустоту.

- Не знаю. Наверное, общается. У них были свои причины. Я просто понял, что настаивать - это как биться головой о бетонную стену. Бесполезно и больно. Я ушел, чтобы просто начать дышать.

Мирон до боли прикусил нижнюю губу, чувствуя соленый привкус. Отношения с семьей были для него закрытой темой, шрамом, который он никогда не решался трогать.

- А с братом? - Гордей не унимался, его голос был настойчиво-грубым, как и всегда. - С ним тоже ни связи, ни весточки?

Мирон коротко кивнул, не поднимая глаз, и с силой, почти с яростью, осушил банку до дна. Пустота внутри требовала заполнения, и сейчас это было единственным доступным способом. Он с грохотом поставил банку на пол и, не глядя на напарника, бросил короткое, почти хриплое:

- Тащи оставшиеся.

Гордей издал тихий, почти удивленный смешок - звук, который в этом кабинете казался почти неуместным. Он поднялся, его силуэт на мгновение заслонил свет, и отправился на кухню. Вернулся он уже через секунду, передавая Мирону сразу две холодные банки. Его пальцы на долю секунды задержались на ладони блондина.

- Для новичка ты слишком резво мной командуешь, Полятков, - сказал Фокин, опускаясь обратно на пол. В его голосе не было злости, скорее, странная смесь иронии и чего-то, похожего на невольное уважение. - Странный ты всё-таки. В тебе столько... хаоса, но при этом ты видишь людей насквозь.

Мирон резко вскрыл новую банку, и шипение газа показалось ему самым правильным звуком во всей этой комнате. Он вдруг вспомнил о том, что еще несколько часов назад они были на месте преступления.

- Меня сейчас волнует не моя семья, - прорычал блондин, и в его голосе проступила звериная, холодная ярость, которая была ему куда привычнее, чем сентиментальность. - Меня волнует, каким, блять, образом в моей тачке произошло убийство! Пока я черт знает где зарабатывал на жизнь, кто-то использовал мое личное пространство как скотобойню. Я не успокоюсь, пока не узнаю всё.

- Нам осталось только выбить из Веретенникова-старшего, где сейчас прячется его сынок, - Гордей медленно покачал головой, и его тяжелый взгляд на секунду замер на темном окне. В его голосе вибрировала глухая, опасная решимость. - Либо продолжать копаться в его связях и вычислить всё самим. В любом случае, этому старому лису придется открыть свой ебучий рот. Он слишком дорожит своей шкурой, чтобы долго молчать ради убийцы, пусть даже это его собственный сын.

Мирон сделал медленный глоток, чувствуя, как холодный алкоголь немного притупляет ноющую боль в висках. Его разум, защищенный присутствием Гордея, наконец-то работал на полную мощность, связывая воедино разрозненные кусочки этой страшной мозаики.

- Я думаю, - тихо начал Мирон, задумчиво очерчивая пальцем контур жестяной банки. - Я думаю, что Евгений и Алексей крупно повздорили. Возможно, это случилось спонтанно, из-за какой-то глупости. И Веретенников-младший в панике рванул к Паршину на моей машине. Учитывая, что Евгений регулярно наблюдался у психиатра - я видел это в его медицинской карте, - у него явно были проблемы с контролем гнева. Они разругались, у парня сорвало резьбу, и он сделал это... неосознанно. В состоянии аффекта. А когда пелена спала, и он увидел окровавленного, полуживого Паршина, его накрыла дикая паника. Он примчался к отцу. А любящий папаша, вместо того чтобы вызвать скорую и полицию, решил спасти единственного наследника. Он помог убрать почти все следы крови в салоне, перетащил несчастного Паршина в багажник собственного седана и спрятал сына.

Мирон вздохнул, его плечи мелко вздрогнули. Он слишком отчетливо помнил то жуткое удушье, которое почувствовал в своей машине - агонию человека, который медленно умирал на заднем сиденье, пока его везли на расправу.

Гордей внимательно слушал его, не перебивая. Затем он медленно поднял руку и с силой потер пальцами переносицу, словно пытался прогнать навалившуюся свинцовую усталость и заставить свой прагматичный мозг поверить в очевидное.

- Всё это звучит чертовски логично, Полятков, - негромко произнес Фокин, переводя на него свой пронзительный, сканирующий взгляд. - Но я всё еще, блять, не понимаю главного. Каким образом ты понял, что всё это произошло именно в твоей машине? Еще до того, как Катя нашла там хоть одну микрочастицу ДНК?

Мирон тихо, коротко хмыкнул. На его бледных губах заиграла слабая, загадочная улыбка, за которой скрывался вечный, непреодолимый страх оказаться непонятым.

- Я никогда тебе этого не расскажу, Фокин. Просто забудь, - блондин демонстративно закатил глаза и сделал еще один глоток, давая понять, что тема закрыта.

- С чего бы это я должен забыть? - Гордей приподнял одну бровь, и на его лице появилось то самое упрямое, жесткое выражение лица, которое Мирон так часто видел на допросах. Он медленно отпил из своей банки, не сводя с напарника пытливого взгляда. - Я же предупредил тебя еще в машине: я начну копать под тебя. Серьезно, Полятков. Ты думал, я шучу? Я не успокоюсь, пока не пойму, что ты скрываешь.

Мирон тяжело, обреченно вздохнул, чувствуя, как тепло от выпитого пива приятно расслабляет тело, делая его ленивым и податливым. Рядом с Гордеем даже угрозы расследования казались какими-то теплыми, безопасными.

- Ты слишком любопытный, - тихо пробурчал блондин, утыкаясь подбородком в колени. - Тебе вредно столько знать.

Они допивали свое пиво в уютной, обволакивающей тишине. Больше не было вопросов, не было криков и чужой боли - только мерное дыхание двух уставших мужчин на полу спальни.

Когда банки окончательно опустели, Мирон поднялся, покачиваясь от усталости, и мягко, но настойчиво подтолкнул Гордея в сторону ванной комнаты, отправляя его в душ. Сам же он, чувствуя невероятное облегчение от того, что кошмар этой ночи наконец-то отступил, ушел в гостиную. Блондин быстро и бережно постелил напарнику на мягком диване, раскладывая чистое, пахнущее лавандой постельное белье.

Мирон шел по коридору, когда дверь ванной комнаты внезапно распахнулась, выпуская наружу густой, влажный клуб теплого пара, пахнущего мылом и свежестью. Они столкнулись почти лоб в лоб.

Мирон замер, и его дыхание мгновенно перехватило.

Гордей стоял прямо перед ним, окутанный влажным теплом. На его широких бедрах держалось лишь одно белое полотенце, завязанное небрежным узлом. Взгляд Мирона непроизвольно, подчиняясь какому-то неосознанному инстинкту, скользнул вниз, медленно очерчивая контуры чужого обнаженного тела.

Это зрелище завораживало. Вода всё ещё медленно стекала по крепкой груди Гордея, очерчивая рельефные, упругие мышцы, задерживаясь на старых, побелевших шрамах - немых свидетельствах опасной работы, - и скатывалась ниже, по напряженному торсу, исчезая под краем полотенца. Темные волосы напарника были влажными, непослушные пряди хаотично липли к вискам и лбу, а от самой кожи исходил сильный, будоражащий жар.

Дерьмо. Какое же дерьмо.

Мирон почувствовал, как в грудной клетке что-то резко и болезненно сжалось. Его сердце, до этого бившееся спокойно, вдруг сделало сумасшедший кульбит и заколотилось о ребра с оглушительной, бешеной силой. Это не была чужая эмоция - стена Гордея по-прежнему держала идеальную оборону от внешнего мира. Это чувство, горячее, острое и до безумия сильное, родилось внутри самого Мирона. Его собственное влечение, его собственная внезапная слабость перед этим мужчиной обожгли его изнутри.

Полятков судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он резко отвел взгляд в сторону, утыкаясь глазами в полутемную стену коридора, лишь бы не выдать себя, и почувствовал, как щеки и уши заливает густая, горячая краска.

Дрожащей рукой он протянул Гордею стопку чистой домашней одежды - простые серые спортивные штаны и футболку.

- На, держи. Переоденься, - быстро, почти скороговоркой пробормотал Мирон, стараясь, чтобы его голос не дрожал от той бури, что поднялась в душе.

Гордей молча забрал вещи. Их пальцы на секунду соприкоснулись.

После Гордея Мирон сам скрылся в ванной. Горячий душ принес долгожданное облегчение. Блондин стоял под тугими струями воды, прислонившись лбом к влажному кафелю, и пытался успокоить бешено колотящееся сердце. Ванная комната всё еще хранила аромат геля для душа и мускусный, чисто мужской запах Гордея, и это присутствие осязаемо успокаивало измотанные нервы Поляткова.

Когда они оба наконец закончили со всеми делами, в квартире воцарился тихий, сонный полумрак. Гордей устроился в гостиной на разложенном диване, его крупная фигура смотрелась удивительно уютно в простой домашней одежде.

Они встретились взглядами в дверном проеме.

- Спокойной ночи, Полятков, - тихо, своим низким, слегка хриплым голосом произнес Гордей.

- Спокойной ночи, Фокин, - так же тихо отозвался Мирон.

Блондин вернулся в свою спальню, которая теперь пахла чистотой, а не кошмарами, и забрался под прохладное одеяло. Он закрыл глаза, вытягиваясь на постели, и прислушался к тишине.

В соседней комнате, всего в нескольких метрах за тонкой стеной, спал Гордей.

Ощущение присутствия напарника - его персонального, надежного щита от любого эмоционального безумия - работало как невидимый купол, накрывший всю квартиру. Мирон наконец-то смог полностью расслабиться, чувствуя, как сознание медленно и мягко уплывает в долгожданный, глубокий и абсолютно безмолвный сон.

Благословенный, целебный покой этой ночи продлился совсем недолго - хрупкого хрустального купола хватило едва ли на два часа.

Мирон взметнулся на постели так резко, словно его ударило током. Он сел, судорожно, со свистом втягивая ртом воздух, который внезапно показался ему горячим и густым, как свинец. Легкие горели. Сердце колотилось о ребра с такой бешеной, беспорядочной силой, что в ушах стоял сплошной глухой гул. Его вытолкнуло из сна не просто пробуждение - его выбросило прямо в эпицентр чужого, непереносимого кошмара.

Новая волна чужих жизней накрыла его разум мгновенно, безжалостно и без всякого предупреждения. Это было слишком резко, слишком концентрированно. Полятков согнулся пополам, заходясь в сухом, лающем кашле, отчаянно пытаясь восстановить дыхание, но горло словно сдавила невидимая фантомная петля.

Его затапливало. Из темных глубин сознания поднялись эмоции директора автосервиса Веретенникова. Это был липкий, грязный, парализующий страх разоблачения. Нервозность, от которой зудели зубы, и паника загнанного в угол зверя, понимающего, что петля затягивается на его собственной шее. Этот страх забивал поры, мешая соображать. Сквозь эту паническую суету директора прорвался угасающий, леденящий след уже мертвого Алексея Паршина.

Боль. Настоящая, невыносимая физическая боль от разорванной плоти, от которой темнело в глазах. Полная, беспросветная безысходность человека, который понимал, что умирает в темноте, запертый на заднем сиденье машины. И это страшное, медленное помутнение - ускользающее сознание, когда мир вокруг сужается до крошечной точки, а затем гаснет навсегда.

- Замолчите... пожалуйста, замолчите... - хрипел Мирон, с силой утыкаясь лицом в ладони.

Горячие слезы обожгли глаза, но они не приносили облегчения. Пальцы судорожно скользнули вверх, и он мертвой хваткой вцепился в собственные светлые волосы, оттягивая их назад до боли, лишь бы заглушить этот ментальный ад хоть какими-то реальными физическими ощущениями. Но чужое умирание продолжало жить внутри него. В виски долбило так, словно туда методично, удар за ударом, вколачивали тяжелые гвозди.

Не в силах больше оставаться на постели, которая казалась раскаленной плитой, Мирон соскользнул на пол. Ноги не удержали его - они подогнулись, как мокрая бумага, и он тяжело рухнул коленями на холодный паркет. Удар немного заземлил его, но этого было мало. Блондин прижал лоб к полу, содрогаясь от крупной, конвульсивной дрожи, и начал отчаянно мотать головой из стороны в сторону, словно пытался физически вытряхнуть, выбросить из своего черепа эти чужие, сводящие с ума эмоции.

Ему было безумно, панически страшно. Он задыхался под этой лавиной. Собственное «я» Мирона медленно растворялось, погребенное под предсмертным хрипом Паршина и скулящим страхом Веретенникова.

Парень уперся дрожащими руками в пол, предпринимая отчаянную попытку подняться, встать на ноги, дойти до двери, за которой спал его единственный спасительный щит. Но тело предало его окончательно. Стоило ему приподняться на несколько сантиметров, как слабость и новая вспышка чужой агонии лишили его сил. Голова закружилась, перед глазами поплыли темные круги, и Мирон снова обессиленно рухнул обратно на колени, едва успев выставить руки, чтобы не удариться лицом о паркет. Он был пойман в ловушку в собственной спальне, и этот шторм внутри его головы грозил сжечь его разум дотла.

Из-за оглушительного, сводящего с ума гула в голове, который больше походил на яростный шторм из чужих криков, боли и предсмертного хрипа, Мирон не услышал, как хлопнула дверь гостиной. Он не услышал быстрых, тяжелых шагов, раздавшихся в коридоре. Весь его мир сузился до размеров этой разрывающийся на части черепной коробки.

- Мирон! - донесся откуда-то из бесконечно далёкого пространства встревоженный, хриплый голос Гордея.

Но блондин не отреагировал. Он даже не понял, что к нему обращаются. Полятков продолжал стоять на коленях, уткнувшись руками в холодный паркет, судорожно и мелко задыхаясь, словно невидимые пальцы мертвеца продолжали сжимать его горло. Его тело сотрясала такая крупная, конвульсивная дрожь, что казалось, кости вот-вот не выдержат этого напряжения.

Гордей преодолел оставшееся расстояние между ними за один единственный, широкий шаг. Он мгновенно опустился на колени прямо перед ним и без лишних слов перехватил его обмякшее, дрожащее тело. Сильные, невероятно горячие руки Фокина обхватили Мирона поперек груди и спины, властно и надежно прижимая к себе.

И в ту же секунду Мирон с разбегу столкнулся со своей персональной стеной.

Чужие эмоции пропали. Резко. Мгновенно. Словно кто-то безжалостно перерезал провод, транслировавший этот адский, сводящий с ума концерт прямо в его мозг. Оглушительный крик Паршина, паника Веретенникова - всё исчезло, разбившись о непробиваемую, ледяную пустоту Гордея.

В голове воцарилась звенящая, чистейшая, благословенная тишина.

Мирон сделал первый глубокий, судорожный вдох. Легкие со свистом наполнились прохладным воздухом спальни. Блондин обессиленно уронил голову вперед, утыкаясь лбом в широкое, надежное плечо напарника. Он чувствовал, как сильные руки Гордея продолжают крепко удерживать его, не позволяя соскользнуть обратно в бездну. От Фокина исходило такое мощное, стабильное тепло, смешанное с запахом мыла и едва уловимого табачного дыма, что Мирону захотелось просто раствориться в этом моменте.

«Господи... почему только он? - билась в его прояснившемся сознании одна-единственная, отчаянная мысль. - Почему только этот невыносимый, черствый засранец способен блокировать этот кошмар у меня в голове? Что в нем такого, чего нет в других?»

Но ответов не было. Было только это спасительное заземление. Мирон наконец-то мог думать сам. Его собственные мысли - хрупкие, усталые, но его личные - медленно возвращались на свои места.

- Вставай, - очень тихо, непривычно мягко произнес над его ухом Гордей. В его голосе больше не было стальной служебной жесткости.

Фокин легко, словно блондин вообще ничего не весил, поднял их обоих с пола. Он бережно помог Мирону лечь обратно на кровать, аккуратно уложив его на смятые простыни, и натянул до самого подбородка тяжелое, теплое одеяло, укрывая от сквозняков и ночных призраков.

Гордей постоял над ним секунду, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня. Он уже развернулся, собираясь уходить обратно в гостиную, как вдруг Мирон, повинуясь какому-то паническому страху снова остаться одному, выбросил руку вперед. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в теплое запястье Фокина.

Гордей замер. Он медленно обернулся, и в темноте спальни их взгляды встретились.

В широко раскрытых, блестящих от слез глазах Мирона плескалась такая обнаженная, дикая мольба, такая беззащитность, что у Фокина перехватило дыхание. Вся гордость блондина, все его колкости и маски рассыпались в прах. Он просто умолял не оставлять его в этой темноте.

Гордей тяжело, шумно вздохнул. В этом вздохе было и смирение перед этой непонятной силой, и глухое раздражение, и странное, непривычное для него самого тепло. Он аккуратно обошел кровать и лег рядом с Мироном прямо поверх одеяла.

Мирон не стал раздумывать ни секунды. Он судорожно придвинулся ближе, сокращая последние сантиметры, разделявшие их, и доверчиво лег головой на чужое плечо, утыкаясь носом в изгиб шеи Гордея.

Фокин на мгновение замер, словно привыкая к этой непозволительной, нарушающей все уставы близости. А затем медленно поднял свою тяжелую руку, прижал блондина к себе еще ближе, обнимая его за плечи и укрывая половиной своего тела.

- Это был не обычный кошмар, Полятков, - негромко, но очень веско констатировал Фокин в тишину комнаты. Его голос вибрировал прямо под щекой Мирона. - Утром ты всё мне расскажешь. До самого последнего слова. Я больше не приму твою «интуицию». Понял?

Мирон ничего не ответил. Да и что он мог сказать? Он лишь крепче обнял Гордея поперек широкой груди, утыкаясь лицом в его теплое плечо и закрывая глаза.

Это был единственный раз, когда Мирон заснул мгновенно, без единого сновидения, и проспал мертвым, спасительным сном до самого утра, зная, что пока эта каменная стена рядом, его разум в полной безопасности.