Глава 3 - «Почему я здесь?»
Почему я работаю в П.О.Р.О.К.?
Спросите вы.
Потому что кто-то должен.
Кто-то должен делать грязную работу, пока другие спят спокойно, думая, что их мир спасают герои в белых халатах.
Кто-то должен молчать, смотреть, фиксировать, будто чужая боль — просто часть эксперимента.
А я просто хочу, чтобы мама могла позволить себе лекарства.
Чтобы папа не сомневался, что его дочь делает «правильное дело».
Чтобы у моей младшей сестрёнки был шанс учиться и не голодать.
Всё это ради них.
Так я себе повторяю, когда совесть снова шепчет, что я — часть машины, перемалывающей людей в данные.
⸻
После испытания с водой прошёл день.
Минхо... или, как его называют в отчётах, объект А7, выжил.
Хотя по статистике — не должен был.
Сегодня наблюдение за ним вела Кэролайн Айрин — моя лучшая подруга.
Она не из нашего отдела, а из аналитического. Но руководство решило, что в этот раз «дополнительная пара глаз» не повредит.
Я заметила её ещё в коридоре. Она шла быстро, как всегда, с планшетом под мышкой, волосы цвета бежевого блонда мягко блестели под светом ламп.
Кэролайн была вся — светлая. От цвета кожи до улыбки. Даже в стерильных стенах лаборатории она выглядела живой.
Мы часто шутили, что мы — полные противоположности.
Она — утро, я — ночь.
Её кожа — светлая, почти прозрачная, мои — смуглые руки и тёмно-шоколадные волосы, которые невозможно спрятать под маской равнодушия.
Но именно в этом контрасте мы нашли баланс.
⸻
— Ты сегодня вместо Кэлвера? — спросила я, когда вошла.
— Вынудили, — ответила она с усталым смешком. — Говорят, ты «перерабатываешь», а я «недостаточно участвую в практике». Вот и решили совместить два несчастья в одно.
— Очень смешно, — усмехнулась я, проверяя показатели на панели.
— Я не шучу, — хмыкнула она. — Этот отчёт — кошмар. Половина данных с ошибками, половина просто не внесена. Кто вообще ведёт учёт?
— Никто. Мы же в П.О.Р.О.К., — ответила я. — Здесь важно не правда, а результат.
Кэролайн посмотрела на меня пристально, чуть нахмурив светлые брови.
— Иногда мне кажется, что ты стала говорить как они.
— Может, просто учусь выживать, — спокойно сказала я.
Она тихо усмехнулась, но в её взгляде мелькнуло беспокойство.
— Знаешь, — сказала Кэролайн после паузы, — я видела его сегодня. А7.
Я подняла взгляд от планшета.
— И?
— Он... не как остальные. У него в глазах нет пустоты. Даже после воды. Он смотрел прямо, не вниз.
Я молчала. Потому что думала о том же.
О его взгляде — упорном, живом. Слишком живом для объекта.
⸻
Вечером, когда большинство смен ушло, Кэролайн зашла ко мне в кабинет снова.
В руках у неё был планшет с отчётом.
— Прости, Скар, — тихо сказала она, — мне нужно срочно в аналитический отдел. Систему пробило, отчёты слились, и без меня всё рухнет.
— А этот? — я кивнула на планшет.
— Не успеваю закончить. Допишешь?
— Конечно, — сказала я, хотя внутри усталость зашевелилась как гул под кожей.
Кэролайн вздохнула с виноватой улыбкой.
— Я потом всё компенсирую. Принесу кофе. Или яблоки, если достану.
— Тогда точно прощена, — ответила я, едва заметно улыбнувшись.
Она подошла ближе, её тёплый запах напомнил мне, что за стенами лаборатории вообще существует жизнь.
— Обещай, — сказала она тихо. — Если тебе станет слишком тяжело — скажешь мне.
— Обещаю, — соврала я.
Когда дверь за ней закрылась, в комнате стало особенно тихо.
Тишина здесь всегда имеет вес. Она давит, шепчет, будто сама лаборатория слушает.
⸻
Я открыла отчёт и дописывала оставшиеся пункты.
Наблюдения, показатели, данные о пульсе. Всё сухо, ровно, по протоколу.
Но пальцы вдруг замерли, когда взгляд зацепился за запись:
«Субъект проявил аномальную активность во сне. Беспокойство, повышенные показатели адреналина. Возможны остаточные последствия от стимуляции».
Я невольно вспомнила: прошлой ночью я дежурила. И слышала.
Крики из камеры. Рваные, будто человек задыхался.
И это был он.
Я тогда не подошла. Не имела права.
Но теперь...
⸻
Следующей ночью я снова дежурила.
Всё было тихо, пока не донёсся тот же звук — приглушённый стон, потом резкое движение.
Я открыла экран наблюдения. Он метался во сне, цепи звенели. Лицо — искажённое, губы шептали слова, которых камеры не могли разобрать.
Я попробовала включить успокаивающий протокол, но он не реагировал.
Сердце бешено билось — не у него, у меня.
Я вышла из-за стола, подошла ближе к камере.
На панели вспыхнула надпись «разрешение на ручное вмешательство».
Я не должна была. Но сделала.
Дверь открылась с глухим шипением.
Холод. Металл. Звон цепей.
Он сидел, привязанный, дрожал, глаза — полузакрытые.
— Минхо... — вырвалось у меня.
Он не ответил. Тело дёрнулось, словно он всё ещё был там — в воде, в страхе.
Я осторожно подошла.
— Всё хорошо. Это сон, слышишь? Просто сон.
Никакой реакции. Только тихое, судорожное дыхание.
Я опустилась рядом, не думая. Рука сама потянулась — я взяла его за запястье.
Холодная кожа. Тёплая дрожь под ней.
— Эй... — шепнула. — Ты жив. Всё закончилось.
На мгновение мышцы его расслабились.
Он выдохнул.
И открыл глаза.
Тёмные, усталые, но живые.
Живее, чем у половины тех, кто ходит по этим коридорам.
Мы смотрели друг на друга секунду, может — две.
Потом я тихо отпустила его руку и поднялась.
В лаборатории снова стало тихо.
Но внутри меня — нет.
Потому что впервые за всё это время я поняла:
он не просто объект.
он человек.
И, может быть, именно в этот момент всё внутри системы начало трескаться.