Тускло льётся свет лампады, Буря плачет у окна...»

«Помню — долгий зимний вечер,
Полумрак и тишина:
Тускло льётся свет лампады,
Буря плачет у окна...»

* * * * * * * * * * * * * * * * *
В пыльном архиве казалось, что воздух вокруг имел физическую тяжесть; при каждом вдохе он хватал за лёгкие, мешая дышать. Тут годами копились документы самых разных времён, и каждый стеллаж казался отдельной, заброшенной историей. Было уже довольно поздно, и все сотрудники давно разошлись. Почти все...
У полок, от которых веяло вековой пылью и тяжестью, замерла высокая широкоплечая фигура в темной военной форме. Тень от нее ложилась на пол во весь рост, изламываясь на корешках папок. Глаза Третьего Рейха были сужены, брови озабоченно нахмурены, а губы плотно сжаты. Взгляд лихорадочно метался по рядам, словно выискивая что-то жизненно важное. Минуты медленно ползли, сливаясь в бесконечность.
Ещё мгновение, и...
— Вот оно, — резко, в полголоса воскликнул он сам себе.
Из груды бумажного хлама была извлечена серая папка. Пыльная обложка сухо зашуршала под пальцами. Бросив мимолётный взгляд на текст и убедившись в подлинности документа, Рейх резко развернулся. Его тяжелые темные сапоги глухо застучали по полированному паркету коридора, ведущего к его кабинету.
(Наконец-то. Ещё час в этом склепе, и я бы сам стал частью архива).
Когда он толкнул тяжелую дверь своего кабинета, его встретило не электричество, а мягкое, дрожащее сияние. На массивном столе, заваленном картами, тускло лился свет лампады.
Японская Империя сидела в глубоком кресле напротив его рабочего места. Она выглядела неестественно спокойной на фоне бесновавшейся за окном метели. Огонек лампады окрашивал её тонкие пальцы в теплый янтарный цвет, а в темных, миндалевидных глазах плясали крошечные искры отраженного пламени.
— Вы заставили себя ждать, — негромко произнесла она, не меняя позы. — Буря снаружи становится всё громче.
— Бумага не терпит отлагательств, — сухо отрезал Рейх, бросая папку на стол. Облако пыли взметнулось вверх, на секунду скрыв их друг от друга в золотистом мареве.
Он сел напротив, и работа началась. Японская Империя аккуратно переворачивала страницы, придерживая их тонкими пальцами, чтобы те не задевали край лампады. Каждое её движение было выверено, почти ритуально. Рейх же писал размашисто, с сильным нажимом, отчего перо иногда жалобно скрипело.
(Как она может сохранять такое спокойствие, когда за окном буквально рушится мир? Её рука даже не дрогнет).
В какой-то момент перо в его руке замерло. Кончик занесён над бумагой, капля чернил сорвалась вниз, расплываясь по отчету уродливой черной кляксой.
— Оставьте, — тихо произнесла ЯИ, не поднимая головы. — Вы слишком напряжены. Дайте мне.
Она потянулась через стол, чтобы забрать испорченный лист. На мгновение её ладонь накрыла его пальцы, всё ещё сжимающие ручку. Холод её кожи на контрасте с жаром лампады заставил Рейха вздрогнуть.
(Её руки... они всегда такие ледяные?)
Он не отстранился сразу. Несколько секунд они просто сидели так — неподвижные, связанные этим случайным касанием и тусклым светом, пока метель за стеклом продолжала свой бесконечный плач.