Пролог

«Савл, Савл! что ты гонишь Меня?» (Деяния 9:4)

Тверь в мае — зелень и пыль. В один из таких дней, в субботу в начале мая 2024 года, за распахнутыми окнами аудитории Тверь задыхалась от первой настоящей жары.

На задней парте трое второкурсников-политологов занимались не анализом партийных систем. Савелий Преображенский — высокий, с выгоревшими русыми волосами и голубыми глазами, привыкшими смотреть свысока, — сидел, откинувшись на стул и вытянув ноги под парту.

Рядом с ним Марк Могутов выглядел его полной противоположностью по росту, но никак не по силе. Тёмные, почти чёрные волосы выгодно оттеняли его ярко-голубые глаза, которые сейчас с плохо скрываемым раздражением были устремлены на преподавателя. 

Третьим в их ряду был Денис Виноградов. Слегка полноватый, с мягкими чертами лица и копной непослушных кудрявых волос, он вносил в их компанию ноту гедонизма. Пока друзья обменивались колкостями, Денис лениво листал меню одного из заведений в телефоне.

— Я серьёзно, — Савелий Преображенский чертил в блокноте что-то, напоминающее план эвакуации, — если мы снова зависнем сегодня, в эту блин субботу, у Марка, я сойду с ума. Хочется драйва... Эх, учёба по субботам — это издевательство.

— А что, в общаге скучно? — Денис Виноградов, не глядя, отправил в рот жевательную резинку.

— За то там вайб, не то, что у тебя, — огрызнулся Савелий.

Марк Могутов только собирался предложить вариант с загородным клубом, как тишину разрезал сухой, как пергамент, голос с кафедры.

— Так, Могутов, Виноградов и Преображенский... — преподаватель поверх очков посмотрел на троицу. — Что мы мешаем? Я вам не мешаю рассказом о Вестфальской системе?

Марк чуть склонил голову, имитируя глубокое раскаяние, и едва слышно прошептал друзьям, не меняя выражения лица:

— Препод растрепался чё-то сегодня... Совсем берега попутал.

Тверское солнце в это время года высвечивало каждую трещину на старой штукатурке коридоров и каждую глубокую борозду на дубовых партах, оставленную поколениями студентов ещё до их рождения.

Савелий Преображенский отодвинул рукав кашемирового джемпера, чтобы взглянуть на циферблат. Часы в стальном корпусе смотрелись на фоне исцарапанного дерева аудитории как деталь космического корабля, застрявшего в краеведческом музее.

— Короче, вариантов нет, — Савелий обвёл взглядом облупившуюся краску на подоконнике. — Варианты на субботний вечер предлагаем?

— Я предлагаю не выпендриваться и упасть где-нибудь на Трёхсвятской. Вечер обещаёт быть тёплым, сядем на веранде, — сказал Денис.

Марк Могутов, внимательно следя за тем, как преподаватель что-то увлечённо чертит на доске, кивнул:

— Отлично.

Звонок с пары прозвучал как сигнал к освобождению из плена. Игнорируя неодобрительный взгляд преподавателя, трое студентов первыми выкатились из аудитории. Мысль о том, чтобы остаться на последнюю пару — английский, — казалась им не просто скучной, а физически невыносимой.

Они вышли на крыльцо корпуса. Было около четырнадцати часов дня. Майский воздух Твери, пропитанный ароматом первой зелени, ударил в лицо. Савелий, Марк и Денис встали чуть в стороне от основного потока студентов, заняв пятачок у входа. Каждый из них чувствовал себя здесь хозяином положения, а обшарпанный фасад университета за их спинами лишь подчёркивал их лощёный вид.

Савелий выудил из кармана телефон. Экран замигал от уведомлений.

— О, староста Настюха нас уже в розыск объявила, — усмехнулся он, глядя на всплывающие сообщения от старосты. — Прислала: «Вы где?».

Савелий, сощурившись от яркого солнца, быстро застучал по экрану. Его лицо озарила наглая, самоуверенная улыбка.

— Пишу ей: «Сидеть на парах в субботу — это извращение, Анастейша».

Телефон снова пискнул.

— Смотрите, угрозы пошли, — Савелий повернул экран к друзьям. — «Потом вот только вздумайте попросить что-то по английскому, не дам».

Марк Могутов, чей крепкий силуэт на фоне тонких колонн входа выглядел особенно внушительно, презрительно хмыкнул, сверкнув голубыми глазами.

— Скажи ей, пусть сама учит.

— Ладно, пацаны, — Савелий убрал телефон в карман и расправил плечи, становясь ещё выше. — Разбегаемся. Мне надо в эту свою дыру заскочить, бросить сумку и переодеться. Не хочу в бар идти в шмотках, которые пропитались запахом этой богадельни. Во сколько встречаемся?

— В девять. Давай, Савелий, не задохнись там в общаге с клопами, — подколол его Денис.

— Иди в жопу, — беззлобно бросил Савелий, разворачиваясь.

Он зашагал в сторону общежития, выделяясь в толпе студентов своей спортивной осанкой и уверенной походкой человека, который точно знает, что этот вечер принадлежит ему, а не учебникам по политологии.

В здании он лениво мазнул пластиковым пропуском перед лицом вахтёрши, бабы Раи, которая даже не подняла глаз от кроссворда. Открыв свою комнату на третьем этаже, Савелий увидел у окна соседа — Севу. Тот был полной противоположностью его друзьям. Худощавый, почти костлявый, он замер в простых трениках и белой майке-алкоголичке около подоконника. Ткань едва прикрывала пробивающуюся юношескую растительность на груди, где на тонкой цепочке висел простой серебряный крестик. Сева задумчиво затянулся одноразкой, выпустив облако ароматного пара в сторону улицы.

Когда дверь хлопнула, он медленно повернулся.

— А чё ты не на парах, Сев? — Савелий бросил сумку на пол, даже не глядя, куда она приземлится.

— У нас сегодня две пары было, — размеренно ответил Сева.

— Понятно, ну ничё, ща я тут посплю, переоденусь и свалю, — бросил Савелий, уже стягивая через голову брендовый тонкий кашемировый джемпер.

Комната была чётко поделена пополам. Половина Севы — это стерильный порядок, граничащий с бедностью: стопка старых учебников, аккуратно застеленная кровать с выцветшим пледом и иконка какого-то святого на полке. Сева приехал из Великого Новгорода, поступил на истфак и вёл себя как типичный тихий бюджетник — не лез в чужие дела, не конфликтовал, но и не пытался понравиться. Он просто существовал в этом пространстве, как обычный студент.

Савелий, не стесняясь соседа, быстро разделся, нырнул под пододеяльник и, накрывшись прохладной тканью, вытянулся, блаженно закрыв глаза.

Сева молча встал, подошел к окну и прикрыл створку, чтобы шум с улицы не мешал соседу. Затем он вернулся к себе, лег на узкую кровать поверх пледа и надел наушники, отгораживаясь от мира тихой музыкой.

Савелий уснул мгновенно. Он спал безмятежно и глубоко, как человек, у которого нет ни одной причины для тревоги. Его лицо разгладилось, дыхание стало ровным, а на губах застыла едва заметная полуулыбка — предвкушение бурной ночи, дорогих коктейлей и внимания девушек на Трехсвятской. Для него этот дневной сон был лишь технической паузой перед настоящей жизнью.

Когда солнце окончательно село и комнату заполнили густые синие сумерки, прорезаемые светом уличных фонарей, Савелий резко открыл глаза. Было ровно восемь вечера. Он рывком сел, потянулся всем телом и начал неторопливо облачаться в «вечернее».

Парень натянул свежий джемпер глубокого темно-синего цвета, который идеально сидел на его плечах. Подойдя к окну, он приложил ладонь к стеклу, проверяя температуру воздуха.

— Не замерзну? — пробормотал он сам себе, оценивая свежесть тверского вечера.

Решив, что куртка будет лишней и только испортит образ, он окончательно привел себя в порядок. Перед самым выходом Савелий, уже полностью готовый к триумфу, снова по-хозяйски развалился на своей кровати, проверяя уведомления в телефоне. Пружины под ним жалобно и протяжно скрипнули, нарушая стерильную тишину комнаты. В воздухе завис шлейф парфюма с запахом табака и ванили, вытесняя запах пыли и старых книг. Все было впереди. Все казалось бесконечным.

— Сев, а ты чё делать будешь? — Савелий обвёл комнату скучающим взглядом, задерживаясь на фигуре соседа. Голос его звучал вальяжно и нагло. — Книжки дрочить? Или так, передёрнешь, пока меня нет?

В его тоне не было дружеской шутки — только осознание своего превосходства, желание ткнуть другого в его скучную, серую жизнь.

Сева даже не обиделся. Он встал и посмотрел в окно, как будто там происходило что-то гораздо более важное, чем издёвки соседа.

— Ничего делать не буду, — спокойно отозвался он. — Хотел пройтись по городу, потом завтра в общаге пива попью.

— Пива в общаге? — Савелий усмехнулся, глядя в потолок. — Ну да, предел мечтаний. Ты хоть «Жигулёвское» возьми для аутентичности, чтобы образ дожать.

Сева снова достал свою электронную сигарету, глядя на майское небо Твери, которое для него, в отличие от Савелия, не казалось таким уж тесным.

— Я «Жигулёвское» не пью, я чешское, — невозмутимо отозвался Сева. Он даже не обернулся, продолжая изучать вид на серые крыши соседних пятиэтажек. — На стипендию особо не разгуляешься, сам понимаешь. Мы сегодня как раз проходили Древнюю Русь. Заказал себе книжек.

Савелий лениво перевёл взгляд на стопку пожелтевших томов на столе соседа.

— Древняя Русь, — протянул Савелий с плохо скрываемым сочувствием. — Слушай, Сев, я тебя не осуждаю. Кто-то же должен копаться в истории, пока нормальные люди делают эту самую историю прямо сейчас. Но жить так... это же тоска смертная.

Савелий окинул взглядом половину Севы: потрёпанные кроссовки, аккуратно сложенные трико, дешёвая одноразка. В его словах не было злобы — скорее искреннее, сытое непонимание того, как можно быть молодым и настолько ограниченным в средствах.

— Ты пойми, я не в обиду, — добавил Савелий, глядя, как солнечный зайчик прыгает по облупившейся краске потолка. — Просто смотреть больно. Ты вроде парень неглупый, а перспектив — ноль. Зато «чешское» сможешь позволить себе уже в стекле, прогресс.

Сева лишь плечом передёрнул, не вступая в спор. Он привык, что для Савелия мир делится на тех, кто заказывает столы на Трёхсвятской, и на тех, кто является частью ландшафта.

— Каждому своё, Савелий, — тихо произнёс он.

— Ну вот и я о чём, mein Freund, — Савелий поднялся с кровати, бросив последний взгляд в зеркало. — Ладно, отдыхай, «историк».