Глава 18

Послеобеденный час окрасил гостиную в ленивые, медовые тона. Рома уезжал нехотя, с каждой секундой затягивая прощание у дверей. Он ловил каждый жест Тима, жадно впитывал его тепло, будто пытался пропитаться им до последней клеточки, чтобы хватило до самого вечера. Тим, не скупясь, дарил ему свои нежности: долгие, крепкие объятия, мимолетные поцелуи в шею и искренний, сияющий взгляд, который согревал Рому лучше любого солнца. Когда за Ромой наконец захлопнулась дверь, в квартире повисла звенящая, почти осязаемая тишина, пропитанная ароматом его парфюма.

Тим обессиленно, но с блаженной улыбкой рухнул на диван, раскинув руки. Внутри него разливалось густое, тягучее чувство абсолютного спокойствия. Он был счастлив — так просто и так оглушительно. Однако, в это тихое блаженство то и дело вклинивалась тонкая, почти невидимая игла тревоги.

Время от времени рука Тима непроизвольно сжималась в кулак, а затем он прикладывал ладонь к груди, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Его мозг, словно отказываясь верить в реальность происходящего, подбрасывал предательские мысли: «А был ли он здесь? Не приснилось ли тебе это? А вдруг ты до сих пор в том холодном одиночестве, а всё это — лишь красивый бред, сладкая галлюцинация умирающего сознания?» Тим зажмуривался, пытаясь отогнать этот холодный страх. Он вспоминал тяжесть тела Ромы, тепло его кожи, вкус поцелуев — это казалось слишком реальным, слишком живым, чтобы быть сном. И всё же, эта крошечная, трусливая частичка души требовала доказательств того, что Рома не растворился в воздухе.

Весь день прошел в этой ленивой полудреме, прерываемой лишь короткими вибрациями телефона. Рома, находясь в круговороте рабочих дел, умудрялся красть секунды своего времени. Каждое его сообщение было пропитано заботой, а видео-кружочки вызывали у Тима невольную улыбку: Рома то строил смешные гримасы, выглядывая из-за папки с документами, то на секунду ловил объектив, чтобы отправить воздушный поцелуй, и его лицо светилось такой мальчишеской, искренней радостью, что у Тима теплело на душе.

Но утро следующего дня принесло болезненную пустоту. Тим проснулся от того, что потянулся рукой в сторону — и наткнулся лишь на остывшие, пустые простыни. Холодная постель неприятно контрастировала с недавним жаром объятий. Мир без Ромы показался чуть более серым и пресным, требующим усилий, чтобы просто встать и начать день.

Дом Культуры встретил его привычным шумом и суетой. Тим шел по коридорам, и казалось, что он светится изнутри, как будто проглотил маленькую, яркую звезду. Он чувствовал на себе взгляды: коллеги перешептывались, оглядывались, в их глазах читалось недоумение. Тим выглядел иначе: в уголках губ затаилась мягкая улыбка, взгляд стал глубоким и далеким, а движения — какими-то особенно плавными и уверенными.

— Тим, ты сегодня сам не свой, — подловила его коллега, с любопытством разглядывая его лицо. — Сияешь так, будто выиграл в лотерею. В чем секрет?

Тим остановился, лукаво прищурившись. В его голове промелькнул образ Ромы — его крепкие плечи, смеющиеся глаза и эта привычка быть рядом, когда он нужен больше всего. Тим усмехнулся, и эта улыбка была наполнена таким собственническим, но в то же время нежным триумфом, что коллега даже слегка отступила.

— Секрет прост, — ответил он, понизив голос до заговорщицкого шепота, в котором сквозило чистое, ничем не прикрытое озорство. — Просто завел ручного пса. Теперь жизнь стала куда теплее.

Он подмигнул ошарашенной женщине и, насвистывая под нос, отправился дальше по коридору, чувствуя, как где-то в кармане вибрирует телефон — новое сообщение от Ромы, которое обещало сделать этот день еще чуточку лучше.

В мастерской царил приглушенный свет, смешанный с едким, но привычным запахом краски. Тим, погруженный в свой мир, сосредоточенно выводил тонкие узоры на громадной театральной декорации, что громоздилась перед ним. Кисть скользила по холсту, оставляя за собой витиеватые линии, которые должны были стать частью волшебного леса. Каждая деталь требовала внимания, каждый мазок был выверен, и Тим почти растворился в этом творческом потоке, когда в тишине раздался легкий, но настойчивый стук.

Он не успел даже ответить, как дверь, будто по волшебству, отворилась сама собой, без всякого приглашения. Секунда замешательства, и вот уже теплая, до боли знакомая ладонь легла на его талию, притягивая к крепкому телу сзади. Это было так неожиданно, так внезапно, что кисточка, до этого крепко зажатая в пальцах, выскользнула и с легким стуком упала на пол. Из груди Тима вырвался не то испуганный вскрик, не то возмущенный вздох.

Он резко развернулся, сердце колотилось где-то в горле, чтобы тут же замереть, встретившись с озорным, смешливым взглядом Ромки. В этих темных глазах плясали чертята, губы изогнулись в лукавой полуулыбке, и было ясно: этот наглец прекрасно знал, что натворил.

– Да что ж ты творишь-то?! – возмущенно выдохнул Тим, тут же награждая темноволосого парня несильным, но показательным ударом по плечу. В его голосе смешались обида за прерванное творчество, искреннее удивление и, чего уж греха таить, смутное, теплое предвкушение.

Ромка лишь посмеялся в ответ, его низкий, глубокий смех разлился по мастерской, отозвавшись приятной вибрацией в груди Тима. Он притянул блондина ближе, не выпуская из объятий.

– Как ты оказался здесь? – спросил Тим, стараясь придать голосу максимально строгие нотки, хотя по телу уже разливалось нежное тепло. – Кто тебя вообще пропустил? Здесь чужим нельзя!

Ромка прильнул ближе, его губы коснулись лба Тима в быстром, но невероятно нежном поцелуе. От этого прикосновения по телу пробежала волна мурашек.

– Сказал на входе, что одной Снежинке по расписанию пора растаять, поэтому ему необходима срочная порция горячего кофеина, – промурлыкал Ромка, его голос звучал так близко, что Тим чувствовал каждое его слово.

Тим закатил глаза, но уголки губ предательски дрогнули. Как можно злиться на него, когда он такой? Ромка протянул ему картонный стаканчик. Едва уловимый, но такой манящий аромат кофе моментально ударил в ноздри, заставляя забыть обо всех укорах. Блондин тут же сделал большой глоток.

– Ммм… – протянул Тим, довольно жмурясь. Тепло напитка растекалось по телу, снимая напряжение. – Мой любимый.

– Любимый, значит? – усмехнулся Ромка, его взгляд скользнул по лицу Тима, полный невысказанных вопросов и той самой, знакомой нежности.

– Кофе, – поспешно уточнил Тим, хотя в глубине души он и сам не был уверен в истинности своих слов. Он снова стукнул Ромку по плечу, на этот раз чуть сильнее, пытаясь скрыть легкое смущение. – Не ты.

– А почему я – нет? – притворно обиделся Ромка, делая вид, что его слова ранили в самое сердце. Он нарочито театрально отстранился, разрывая их объятия, и в мастерской сразу стало как-то пусто и прохладно.

Тим, увидев эту наигранную драму, не смог сдержать легкий, мелодичный смешок. Он поставил стаканчик с таким желанным кофе на стол, но взгляд его продолжал цепляться за удаляющуюся фигуру Ромки. Этот кофе был, конечно, любимым, но не он один согревал его сегодня.

Внезапный, почти лихорадочный порыв охватил Тима. Не раздумывая, не давая себе ни секунды на колебания, блондин рывком перехватил Рому за шею, пальцы впились в ткань рубашки, притягивая его ближе. Их взгляды встретились на долю секунды – в глазах Тима плескалась дерзкая решимость, смешанная с неистовым страхом, – а затем его губы впились в губы Ромы, коротко, жадно, электрически. Это был не вопрос, а утверждение, импульс, который невозможно было сдержать.

И в тот же миг, едва их губы оторвались друг от друга, слова вырвались наружу, словно птица из клетки, неожиданно даже для самого Тима, оглушая его собственной смелостью.

– Я люблю тебя, – выдохнул он, и эхо этих слов оглушило его самого.

В следующую секунду Тим замер, пораженный собственным признанием. Сердце в груди забилось как сумасшедшее, барабаня по ребрам с неистовой силой, угрожая выскочить наружу. Кровь прилила к лицу, обжигая щеки. Паника, острая и едкая, ужалила его. Что он натворил? С каких пор такие слова произносят вслух, да еще и после нескольких недель знакомства? Это было слишком быстро, слишком откровенно, слишком... пугающе.

Он резко отстранился от Ромы, словно обжегшись, сделал несколько поспешных шагов назад, пытаясь создать хоть какое-то безопасное расстояние между ними. Спина, напряженная и прямая, моментально отвернулась к окну, а ладони, как щит, закрыли горящее лицо. «Черт. Черт возьми, надо же было такое выдать», – пронеслось в голове. Он ощущал себя совершенно обнаженным, уязвимым, и дико, невыносимо стыдно.

Рома, казалось, лишь на мгновение замер, обработав услышанное. Его глаза, сначала расширившиеся от шока, тут же смягчились, наполнились чем-то глубоким и нежным. Он не дал Тиму полностью сбежать, не дал утонуть в своем смущении. Словно охотник, мягко и уверенно, он шагнул вперед, заключив Тима обратно в свои объятия. Его руки обвили талию блондина, притягивая его спиной к себе, а губы коснулись нежной кожи на шее, посылая дрожь по всему телу.

– Испугался? – прошептал Рома прямо в ухо, его голос был низким, бархатистым, полным понимания и легкой, ободряющей иронии. В его прикосновении не было ни капли осуждения, только тепло и бесконечная нежность.

– Я не знаю, почему я сказал это, – протараторил Тим, его голос был приглушен ладонями, которыми он все еще закрывал лицо, и полным отчаянного смущения. Он чувствовал, как его щеки пылают, а сердце все еще бьется в безумном ритме. – Я не хотел…То есть хотел, но не так.

Рома мягко улыбнулся и, наклонившись еще ближе, провел языком по мочке его уха, обжигая горячим дыханием. Тим вздрогнул, и по его телу пробежала волна мурашек – смесью шока, наслаждения и все еще не утихшей нервозности.

– Я тоже тебя люблю, – ответил темноволосый, и эти слова были сказаны с такой искренностью, с такой глубиной, что мгновенно пронзили Тима до самого сердца, смывая волну стыда. – Как будто всегда любил только тебя, скучал только по тебе, птичка, – продолжал Рома, его губы снова и снова касались чужой шеи, его голос был полон нежности, почти благоговения. – Повернись ко мне, и дай я тебя зацелую наконец.

Заскрасневшийся Тим, словно под действием чар, медленно развернулся в чужих руках. В его глазах все еще читалось смущение, но теперь оно было смешано с огромным облегчением, счастьем и ответным желанием. Он взглянул на Рому, и весь мир сузился до этого единственного лица. Рома не дал ему и секунды на раздумья. Он тут же впился в его губы, жадно, глубоко, без остатка. Этот поцелуй был уже не коротким импульсом, а долгожданным взрывом чувств, голодным и страстным. Его язык тут же нашел чужой, сплетаясь в танце, от которого голова шла кругом. Темноволосый простонал в поцелуй, и его руки, не дожидаясь приглашения, скользнули под чужую футболку, лаская разгоряченную кожу, поджигая новый, всепоглощающий огонь между ними.

Поцелуй Ромы был требовательным и всепоглощающим. Язык темноволосого парня настойчиво исследовал каждый уголок рта Тима, вызывая фейерверк ощущений. Каждое прикосновение, каждое движение его рук под футболкой Тима, ласкающих разгоряченную кожу, заставляло мурашки пробегать по всему телу блондина, словно электрический разряд. Сердце Тима бешено колотилось, отдаваясь гулким эхом в ушах, а дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, горячие выдохи. Он чувствовал, как возбуждение нарастает, обжигая каждую клеточку, и от этого осознания по телу пробежала волна, похожая на легкий, но манящий озноб.

Еще чуть-чуть, и это стремительное нарастающее желание полностью поглотит его. Разум, до этого затуманенный эйфорией, внезапно подал сигнал тревоги. Пора тормозить. Сейчас не то место, не то время, и не та обстановка для того, чтобы полностью отдаться этому потоку страсти.

Собрав последние остатки самообладания, Тим несильно, но ощутимо укусил Рому за нижнюю губу. В этот укус он вложил все свое игривое предостережение, а затем, с легким толчком, отстранился, разорвав их объятия. Отстранился не до конца, лишь на расстояние вытянутой руки, чтобы сохранить зрительный контакт.

– Притормози-ка, пёсик, – усмехнулся Тим, его голос был чуть хриплым от поцелуев, но в нем уже звучали озорные, дразнящие нотки. Уголки губ приподнялись в игривой ухмылке. Он смотрел на Рому с нескрываемым вызовом и обожанием одновременно.

Рома, явно ошеломленный таким резким прерыванием, на мгновение замер. Его глаза, только что горевшие страстью, округлились от удивления, а затем в них вспыхнула смесь возмущения и легкой обиды.

– Как ты меня назвал? – взревел он, его голос был глубоким и грозным, но в нем уже слышались нотки скрытого веселья. Он был явно заинтригован и немного шокирован такой дерзостью.

Тим не смог сдержать мелодичный смех. Он запрокинул голову, и его смех, легкий и искренний, наполнил мастерскую, разгоняя остатки напряжения.

– Тот, кто так кусается, – начал Тим, указывая пальцем на свою шею, где отчетливо виднелись укусы, красные следы их недавней ночи, – явно игривый щеночек, – в его голосе звучала нежность, граничащая с поддразниванием, и Рома прекрасно это понимал.

Рома притворно нахмурился, его губы изогнулись в кривой гримасе, но в глубине глаз уже мелькали веселые искорки. Он не мог долго злиться на Тима, особенно когда тот был таким очаровательно нахальным.

– Мой щеночек, – забавлялся Тим, наслаждаясь реакцией Ромы. Он потянулся и нежно, с любовью, растрепал темные волосы парня, проведя пальцами по его мягким прядям.

– Наказать бы тебя, – хитро усмехнулся темноволосый, его взгляд скользнул по Тиму, полный обещаний и игривого вызова. В его голосе звучала скрытая угроза, которая на самом деле была чистым обещанием наслаждения.

– Успеешь, – ответил Тим, легко отбивая подачу. В его словах была уверенность и намек на будущее, которое, он знал, обязательно наступит. Он выпутался из оставшихся объятий, давая понять, что пауза в их страсти действительно необходима.

Рома, понимающе вздохнув, но с неизменной улыбкой на губах, сел на ближайший стул, откидываясь на спинку и наблюдая за Тимом.

Блондин принялся наводить порядок: закрывать баночки с краской, собирать разбросанные эскизы и отмывать ту самую злополучную кисть. Помещение снова наполнялось атмосферой спокойного творчества, но теперь в нем невидимым шлейфом витал запах их общего счастья — густой, сладкий и абсолютно настоящий. Тим чувствовал на своей спине взгляд Ромы и невольно улыбался, понимая, что этот «пёсик» теперь — центр его вселенной.

Тишина мгновенно сменила свой характер. Из уютной и творческой она превратилась в тяжелую, вакуумную, в которой каждый звук казался лишним.

— Знаешь, — начал Рома, и его голос, обычно уверенный и насмешливый, сейчас звучал глухо, будто он выталкивал слова из самой глубины легких. — Я никогда тебе этого не рассказывал. Я полтора года назад очнулся в больнице.

Тим, собиравший кисти, вздрогнул. Пластиковая банка, которую он держал, выскользнула из онемевших пальцев. Она с грохотом ударилась об пол, рассыпая кисточки по паркету, но Тим даже не шелохнулся. Он замер, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод, предвещающий новую лавину воспоминаний.

— Мне сказали, что я находился в коме шесть месяцев, — продолжал Рома, глядя куда-то сквозь пространство. — Но никто так и не смог внятно объяснить, из-за чего. Ни травм, ни болезней. Пустота. Сказали только, что это чудо, что я вообще очнулся. Врачи разводили руками: удивительно, что я не помню, что со мной произошло до того, как я открыл глаза в палате.

Тим медленно, словно во сне, развернулся к нему. Сердце в его груди забилось медленно и тяжело, как погребальный колокол. Перед глазами на мгновение вспыхнула та самая картинка: Рома, разрушенный город и черные перья, смешанные с дорожной пылью.

— Родители в шоке были, когда я через месяц на байк сел и гонять начал, — Рома грустно, почти болезненно усмехнулся, потирая лицо ладонью. — А мне просто хотелось... свободы. Но не той обычной свободы, когда ты делаешь, что хочешь, идёшь, куда хочешь. А той, когда ты будто... — он запнулся, мучительно подбирая слово, которое вертелось на языке.

— Будто паришь в небе? — тихо закончил за него Тим. Его голос дрожал, а в горле стоял комок.

Рома вскинул голову. Его взгляд, ошарашенный и полный затаенной надежды, встретился со взглядом Тима. Он медленно кивнул, и этот жест был признанием их общей, невозможной тайны.

— Да... — выдохнул Рома. — Именно так. Я поэтому и разъезжал постоянно, искал эту скорость, этот ветер. Это помогало не сойти с ума. А потом начались гонки... Но даже там я чувствовал себя не в своей тарелке. Я будто очнулся другим человеком. Будто я постоянно что-то ищу, чего-то жду, но не знаю — чего. А потом я увидел тебя, — он слабо улыбнулся. — И всё. Я понял, что пропал. Понял, что ты — мой. Тот самый, кого я искал в каждом повороте трассы, в каждом зеркале. Ты был таким ледяным, колючим... Мне до безумия хотелось тебя растопить. Просто чтобы ты посмотрел на меня так, как смотришь сейчас.

Рома вдруг замолчал, поджал губы и резко перевел взгляд на стену, будто пытаясь скрыть нахлынувшее на него волнение. Его пальцы судорожно сжались в кулаки.

— Мы как будто крепкими нитками связаны, Тим. Такими, что не разорвать. И чем дальше мы друг от друга, тем сильнее они натягиваются, тем больнее режут по живому. Я... я без тебя сдохну, Тим. Я просто перестану дышать, если тебя не будет рядом.

Тим смотрел на него и чувствовал, как его собственная душа рвется навстречу этому признанию. Он заметил, как в уголках темных глаз Ромы блеснула влага. Рома — сильный, дерзкий, неуязвимый Рома — стоял перед ним со слезами на глазах, обнажая свою израненную, потерянную душу.

В этот момент Тим окончательно понял: полтора года назад в больнице очнулось тело, но его искра, его суть — тот самый крылатый защитник — вернулась в мир только тогда, когда они снова встретились на той ночной трассе. Они были двумя частями одного целого, разбитого когда-то на поле боя, и теперь, вопреки всем законам логики и медицины, они снова находили путь друг к другу.

Тим тяжело выдохнул, и этот выдох был глубоким, почти рваным, словно он сбрасывал с себя неподъемный груз, который давил на плечи долгие месяцы. Его сердце до сих пор болезненно сжималось от только что услышанного, и он чувствовал острую, до дрожи в кончиках пальцев, потребность ответить. Таким же честным. Таким же искренним. Он больше не мог хранить свои тайны, когда Рома так бесстрашно обнажил свою душу.

Блондин принялся дальше убирать беспорядок, его движения были механическими, почти судорожными. Он расставлял банки с красками, приводил в порядок кисти, стараясь не смотреть в глаза Роме, который сидел на стуле, не сводя с него пристального взгляда.

— Мне сказали, что у меня был тепловой удар, — начал Тим, и его голос, поначалу хриплый, постепенно обретал силу, наполняясь давно сдерживаемой болью. — Был жаркий летний день... Я почти ничего не помню из того утра. Только то, как носился по площади здесь, возле Дома Культуры, как сумасшедший. Будто от чего-то бежал... или кого-то искал.

Тим аккуратно, с почти болезненной сосредоточенностью, поставил банки с красками на полку, выравнивая их в идеальную линию. Каждый жест был попыткой удержаться на грани, не рухнуть.

— А потом — темнота. Полная, беспросветная. Очнулся уже в больничной палате. Сказали, кто-то из прохожих вызвал скорую, когда я просто рухнул на асфальт без сознания. — Блондин на мгновение замер, его пальцы судорожно сжались вокруг пустой банки. — Но страшнее всего был не обморок. Я очнулся с таким чувством дикой, невосполнимой потери и удушающего страха, что не мог сделать вдох. Словно из меня вырвали кусок плоти, а рану даже не зашили. И я не понимал, что именно я потерял, но знал, что это было что-то жизненно важное.

Он отставил декорации в сторону, освобождая пространство, и медленно, словно во сне, подошел к широкому окну. За стеклом расстилалась та самая площадь, залитая мягким вечерним светом, но для Тима она навсегда осталась местом его личного краха.

— Как будто я потерял кого-то навсегда, — Тим прижался лбом к холодному стеклу, его плечи поникли, а голос дрожал. — Я чувствовал, что обещал... обещал никогда не забывать. А в итоге — проснулся в стерильной белой комнате и понял, что забыл всё. Я шептал чье-то имя, губы сами складывались в звуки, но я не мог его вспомнить. Это было как фантомная боль в ампутированной конечности. Знаешь, как будто ее нет, но она всё равно болит так, что хочется выть.

Тим непроизвольно сжался, обхватив себя руками за локти, словно пытаясь защититься от холода, идущего изнутри, от самого ядра его души.

— Я тоже начал ездить на байке. Сначала просто чтобы почувствовать этот ветер, эту мнимую свободу... чтобы заглушить этот тихий, но настойчивый крик внутри. Чтобы перестать чувствовать этот вечный, липкий страх, что я пропустил что-то важное, что я остался один в мире, который вдруг стал мне абсолютно чужим.

Он прикусил нижнюю губу до боли, пытаясь сдержать подступающие слезы, но голос всё равно сорвался на предательский шепот.

— Это были вечные скитания среди людей. Вечное одиночество в толпе. Я смотрел на мир вокруг: те же дома, те же деревья, те же лица... Вроде бы всё как обычно, всё правильно. Но почему он тогда такой чужой? Почему мне казалось, что я смотрю на жизнь через искаженное, мутное зеркало? Почему я чувствовал себя призраком, которому нет места в этом ярком, живом мире?

Против воли Тим всхлипнул — коротко, по-детски обиженно, его плечи затряслись.

— Я сутками пропадал здесь, в Доме Культуры. Разрисовывал эти чертовы декорации до кровавых мозолей, брал любые смены, работал до изнеможения, чтобы просто упасть в кровать и не думать. А на гонках... на гонках меня наконец-то отпускало. Там, на скорости, когда мир превращается в линию, а адреналин зашкаливает, мне казалось, что этой черной дыры внутри меня никогда не было. Что я снова целый.

Ночная прохлада ласкала лицо, а впереди раскинулось море городских огней, но Тим не смотрел на них. Он слушал. Сзади, поскрипывая по старому полу, раздались медленные, тяжелые шаги. Воздух вокруг словно наэлектризовался, предвещая близость того, кто стал его персональным магнитом.

— Когда мы на гонках встретились, в ту самую первую секунду… мне стало так больно в груди, — начал Тим, и его голос, тихий и надтреснутый, растворился в тишине. — Как будто кто-то полоснул ножом по старому шраму, о котором я успел забыть.

Он почувствовал, как сильные, горячие руки осторожно и невероятно нежно обвили его талию со спины. Рома притянулся ближе, лишая Тима личного пространства, и уткнулся лицом в его плечо. Блондин почувствовал, как Рома едва слышно шмыгнул носом — этот сильный, непробиваемый воин сейчас не прятал своей уязвимости.

— А ты подошел… — Тим прикрыл глаза, воссоздавая в памяти тот момент. — Со своей этой бесящей, надоедливой усмешкой. Такой уверенный в себе, такой наглый. И назвал меня…

— Снежинка, — негромко отозвался Рома, и в его голосе послышался короткий, теплый смешок. Это слово прозвучало не как издевка, а как самая дорогая в мире тайна.

— Да, — Тим криво, болезненно улыбнулся. — И в ту же секунду у меня в голове что-то щелкнуло. Было такое чувство, будто ты сотню, нет, тысячу раз уже так называл меня. Это слово не было чужим, оно сидело где-то глубоко под кожей. И это разозлило меня жутко. Твоя уверенность, твоя власть над моими эмоциями… я хотел тебя ударить, лишь бы не чувствовать этой тяги. Но препираться с тобой, язвить в ответ… это оказалось самым лучшим, самым живым, что случалось со мной за всё это пустое время.

Тим медленно поднял свои ладони и накрыл ими руки Ромы, сцепленные у него на животе. Он крепко прижал их к себе, чувствуя каждый мозоль на чужих пальцах, каждое мимолетное движение.

— А потом мне стало страшно, — выдохнул он, и в этом признании было столько накопленной усталости. — Испугался того, что я к тебе испытываю. Мы ведь формально не были знакомы, я видел тебя пару раз, но внутри… внутри я был готов сдаться тебе без единого вопроса. Пойти за тобой в огонь, на край мира, просто потому что ты рядом.

Тим тяжело вздохнул, и его плечи вздрогнули.

— В груди ныло так невыносимо… Будто я наконец-то нашел то, что потерял, но память — эта чертова память — отказывалась возвращать мне детали. Я держал в руках сокровище, но не мог вспомнить, откуда оно у меня.


Тишина в зале стала настолько густой, что казалось, её можно коснуться рукой. Тим медленно, словно ища защиты от собственных мыслей, откинул голову назад, доверчиво прижимаясь затылком к плечу Ромы. В этом жесте было столько хрупкой надежды и усталости, что воздух вокруг них, казалось, задрожал.

— Боялся... — голос Тима прозвучал как едва слышный шелест листвы. — Боялся до дрожи в коленях, но так безумно хотелось тебя увидеть. Я всю неделю был как в тумане. Работать нормально не мог, кисть из рук валилась, а в каждом наброске, в каждой тени мне мерещился ты. Твой взгляд, твоя усмешка... ты заполнил собой всё пространство внутри меня.

Тим запнулся, судорожно вдохнув, словно ему не хватало кислорода.

— А потом... — он замолчал на мгновение, собираясь с силами, чтобы озвучить свой главный кошмар. — Не знаю, что это было. Воспоминание, галлюцинация или просто бред от переутомления... Но я увидел, как ты умираешь. Это было так реально, Ром. Я чувствовал запах гари, слышал твой последний вздох. И в тот момент стало ещё страшнее. Мне и впрямь почудилось, что ты — ненастоящий. Что я всё это выдумал, чтобы не сойти с ума от одиночества. Что ты — просто плод моего воображения.

Блондин зажмурился, и из-под его ресниц скатилась одинокая слеза.

— А ты в тот день на гонках стоял такой живой, такой дерзкий... Подкалывал меня, как обычно. Даже не обиделся на те злые слова, что я наговорил на смотровой. Не разозлился... — Тим с трудом сглотнул горький ком в горле. — Я тогда набросился на тебя только ради одного: чтобы убедиться, что ты из плоти и крови. Что ты теплый, что ты дышишь. Но разум всё равно кричит: «Как?». Как ты можешь быть здесь, как ты можешь быть живым, если я каждой клеткой своего тела помню, как ты умер у меня на руках на этой проклятой площади?

В этот момент Рома, хранивший молчание, медленно наклонился и прижался губами к виску Тима. Это был поцелуй, полный такой невыносимой нежности и скорби, что у Тима перехватило дыхание. И тут блондин почувствовал нечто, что заставило его сердце окончательно разбиться на куски: на его висок упала горячая, влажная капля. Рома плакал. Этот сильный, непробиваемый парень плакал вместе с ним, разделяя эту безумную, невозможную правду.

— Я просто сдался, — закончил Тим, чувствуя, как внутри него рушатся последние бастионы защиты. — К черту логику, к черту страх. Пусть будет больно с тобой, пусть это безумие сожжет нас обоих, чем я снова останусь в той ледяной пустоте без тебя.

Тим резко развернулся в кольце чужих рук, оказываясь лицом к лицу с Ромой. Его глаза, влажные и блестящие, искали ответа в глазах напротив. Он вцепился в плечи Ромы, прижимаясь к нему всем телом, словно пытаясь слиться, врасти в него, чтобы больше никогда — ни в этой жизни, ни в какой-либо другой — не допустить того финала, который его память так настойчиво пыталась ему навязать.

Тим медленно, почти благоговейно поднял руку. Он подушечками пальцев коснулся кожи Ромы, осторожно стирая влажные дорожки с его щек. Это было так странно и правильно — видеть слезы на лице того, кто всегда казался воплощением силы и иронии. В этом жесте было столько невысказанной нежности, что воздух в зале, казалось, стал гуще.

— Если это действительно были воспоминания… — голос Ромы надломился, стал низким и хриплым от сдерживаемых чувств. — Прости меня. Прости, что тебе пришлось нести это в одиночку. Прости, что тебе было так невыносимо больно из-за меня.

Тим почувствовал, как новый ком подкатывает к горлу. Слова Ромы пробили последнюю брешь в его защите, и горячие слезы, которые он пытался сдержать, снова начали скатываться по лицу. Но на этот раз это были не слезы отчаяния, а слезы облегчения. Они больше не были призраками друг для друга.

Помещение окончательно погрузилось в густые, сиреневые сумерки вечера. Тени декораций удлинились, превращаясь в причудливых великанов, но парням было всё равно. Мир сузился до пространства между ними.

Тим осторожно, почти невесомо, прильнул к губам напротив. Это был соленый поцелуй — терпкий от слез, но наполненный вкусом надежды. В нем не было страсти гонок или ярости непонимания, только трепетное узнавание. Когда их языки робко коснулись друг друга, по телу Тима прошла волна тепла, окончательно выжигая холод той давней пустоты.

Они отстранились лишь на несколько сантиметров, продолжая ловить дыхание друг друга. Лбы соприкоснулись, создавая маленькое, замкнутое пространство только для двоих.

— Давай просто будем вместе, — тихо, но удивительно твердо произнес Рома, зарываясь пальцами в светлые волосы Тима. — Нам не нужны ответы из прошлого, если у нас есть «сейчас». Даже если никто из нас никогда не вспомнит, что произошло на самом деле в том разрушенном городе… Это не важно. Главное, что мы нашли друг друга здесь.

Тим часто и мелко закивал, не в силах вымолвить ни слова от переполнявшего его чувства. Он снова потянулся к Роме, нуждаясь в этом физическом подтверждении их реальности, и снова коснулся его губ — теперь уже увереннее, собственнически.

БАМ!

Тяжелая дверь в помещение резко распахнулась, с грохотом ударившись об ограничитель. Парни отпрянули друг от друга так быстро, словно их ударило током. В дверном проеме, подсвеченная ярким светом коридора, стояла монументальная фигура вахтерши с тяжелой связкой ключей в руках.

— Тимка! Ты всё еще здесь, что ли? — громогласно разнесся по залу её голос, пропитанный напускной строгостью. — Глаза проглядела, свет в окнах горит! Вот ведь неугомонные мальчишки!

Она прищурилась, разглядывая в полумраке два силуэта, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на добрую усмешку.

— Хватай своего ненаглядного и шуруйте отсюда живым духом! Я здание закрываю, мне еще сериал досматривать надо!

Напряжение, висевшее в воздухе, мгновенно лопнуло. Парни переглянулись и одновременно прыснули со смеху — звонко, искренне, так, как могут смеяться только люди, с чьих плеч упал груз целой вселенной.

Они быстро подхватили свои вещи, Тим на ходу вытер руки ветошью, и, продолжая посмеиваться и подталкивать друг друга плечами, они последовали за ворчащей, но довольной вахтершей к выходу.

На улице их ждал прохладный ночной воздух и рев байков, но теперь дорога впереди не казалась им темной и пугающей. Ведь теперь они ехали не от себя, а друг с другом.


Дверь за ними захлопнулась, отрезав звуки улицы и чужие голоса. Тихий приглушённый смех ещё витал в прихожей, дрожал в воздухе, оседая на коже лёгкими мурашками. Тим, всё ещё улыбаясь, стянул шлем с головы, запустил пальцы в спутанные мокрые волосы и поставил его на тумбочку. В голове звенело от скорости и адреналина, а в груди разливалось тепло — от быстрой езды, от ветра.

Он не успел даже выдохнуть.

Рома развернул его к себе резко, властно, будто всю дорогу только и ждал этого мгновения. Ладони легли на скулы, пальцы скользнули в волосы на затылке, и Тим не успел ничего сказать — его губы накрыли жадным, голодным поцелуем. Смех, застрявший в горле, перешёл в приглушённый всхлип, но руки предательски сами потянулись к Роме — вцепились в плечи, сжали ткань куртки, притягивая ближе.

— М-м-м… — попытался возразить Тим в поцелуй, но вышло жалко и сдавленно.

Рома только сильнее прижал его к себе, одной рукой обхватив за талию, другой — скользя под кофту, под футболку, пока горячие пальцы не легли на голую поясницу, обжигая кожу. Тим выгнулся от этого прикосновения, словно от удара током, и впустил чужой язык глубже.

Языки сплелись в мокром, скользком танце. Тим слышал, как громко и часто он дышит, как стонет — то ли он сам, то ли Рома, уже не разобрать. Вкус друг друга — солёный, терпкий, пьяный — заполнил рот, заставляя голову кружиться.

Но Тим всё-таки нашёл в себе силу. С усилием, почти через себя, он ударил Рому по плечу — не больно, скорее для порядка — и отстранился, уперевшись ладонями ему в грудь.

— Угомонись, — выдохнул он, пытаясь отдышаться. Глаза блестели, губы припухли и покраснели. — Мне надо в душ.

Рома усмехнулся — той самой кривой, самоуверенной ухмылкой, от которой у Тима каждый раз подкашивались колени. Не говоря ни слова, он взялся за край его кофты-зипки и медленно, не торопясь, стянул её с плеч. Тим позволил — заворожённо следя за движениями тёмных пальцев, за тем, как ткань покидает тело, оставляя его в одной футболке. Кофта полетела куда-то в угол прихожей, бесшумно осев на полу.

А в следующее мгновение Рома подхватил его под бёдра и рванул вверх, заставляя Тима рефлекторно обхватить его торс ногами. Тим замер, глупо хлопая ресницами, глядя на Рому сверху вниз. Тот смотрел на него с таким жаром, что, казалось, сам воздух вокруг них плавился.

— Сходим вместе, — хрипло ответил он на немой вопрос Тима, и в голосе звучала такая предвкушающая нежность, что Тим не выдержал и улыбнулся, нахмурившись для вида.

— Ты невыносим, — прошептал он, но прижался ближе, обвивая руками шею Ромы и утыкаясь носом в его висок.

Рома нёс его по коридору, невесомого, как пёрышко, и целовал в шею — в то место за ухом, от которого у Тима подгибались пальцы на ногах. Тим постанывал, зарываясь пальцами в жёсткие тёмные волосы, чувствуя, как вибрация от чужого голоса проходит сквозь его тело.

В ванной было тепло и влажно. Рома поставил Тима на пол, но не отпустил — сразу стянул футболку через голову, оголяя бледную грудь с розовыми сосками, уже затвердевшими от воздуха. Тим, не раздумывая, ответил тем же — стянул с Ромы куртку, следом футболку, и они упали на пол двумя бесформенными кучами.

Дальше — торопливо, жадно — полетели джинсы, носки, бельё. Мокрая плитка под босыми ногами, пар, клубящийся от горячей воды, которую Тим включил, даже не глядя.

Они залетели в душевую кабинку, и вода хлынула сверху, мгновенно намочив волосы, стекая по лицам, по плечам, по спинам. Тим первым потянулся к Роме — поцеловал его сам, глубоко, отдаваясь этому мгновению без остатка. Одна его рука зарылась в мокрые волосы на затылке, сжимая пряди, вторая скользнула по груди Ромы, по мокрому, скользкому животу, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы.

Рома зарычал в поцелуй и прижал Тима к прохладной плитке стены. Вода хлестала по спинам, стекала по лицам, смешиваясь со слюной, с дыханием, с тихими всхлипами. Он перехватил ногу Тима под коленом, поднимая бедро и прижимая его к своему боку, открывая его, делая уязвимым и доступным.

Поцелуй стал глубже, отчаяннее, а рука Ромы скользнула ниже, по мокрому животу, по внутренней стороне бедра, и Тим почувствовал первое прикосновение — палец, скользнувший внутрь.

Тим выгнулся, простонал в чужие губы, запрокидывая голову, подставляя горло под удары воды и губ.

— Мы же недавно этим занимались, — выдохнул он, пытаясь собрать мысли в кучу, но голос дрожал и срывался.

Рома оторвался, чтобы поцеловать уголок губ, скулу, мокрый висок. Его палец внутри двигался медленно, осторожно, разминая, подготавливая.

— Хочу проверить, — прошептал он, и голос его звучал глухо, хрипло, почти нежно. — Не хочу сделать тебе больно.

Тим почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и липкое, как патока. Он спустился губами к ключице Ромы, прикусил кожу — сначала нежно, а потом сильнее, оставляя тёмный след, чувствуя солёный вкус воды и пота на языке. И в тот же миг второй палец вошёл в него — плавно, без боли, заполняя, растягивая.

Тим выдохнул, расслабляясь, отдаваясь этим рукам, этой воде, этому мужчине, который держал его так бережно, будто он был сделан из стекла. Горячие струи стекали по лицу, смешиваясь со слезами — непонятно, от счастья или от переизбытка чувств.

— Рома… — прошептал Тим, глядя на него сквозь мокрые ресницы. — Я… я так…

— Я знаю, — ответил Рома, целуя его в закрытые веки, в кончик носа, в дрожащие губы. — Я тоже. Всё хорошо.

И пальцы внутри задвигались быстрее, ритмичнее, находя тот самый угол, от которого ноги Тима подкосились бы, если бы Рома не держал его так крепко. Пар окутывал их, вода лилась, смывая всё лишнее, оставляя только их двоих — мокрых, горячих, бесконечно родных в этом маленьком мире, ограниченном стенками душевой кабинки.

— Рома... — выдохнул Тим, и это прозвучало как мольба, как просьба, как разрешение.

Рома убрал пальцы — медленно, почти неохотно, и Тим почувствовал пустоту внутри, острую, тянущую. Но уже в следующее мгновение Рома приподнял его бедро выше, пристраиваясь, и Тим закусил губу, чувствуя, как головка упирается в него, скользит, дразнит.

— Смотри на меня, — попросил Рома хрипло, и голос его дрожал — от сдерживаемого желания, от нежности, от того, как сильно он хотел этого.

Тим поднял глаза. Встретился взглядом с тёмными, почти чёрными глазами, в которых плескалось столько тепла, что сердце пропустило удар. И в этот миг Рома вошёл в него — плавно, глубоко, до самого конца, наполняя его целиком.

Тим вскрикнул — коротко, сдавленно — и вцепился ногтями в плечи Ромы, выгибаясь навстречу. Вода лилась на них, стекала по спинам, по лицам, но Тим ничего не видел, кроме этих глаз, ничего не чувствовал, кроме этого мужчины внутри себя.

— Тихо, тихо... — прошептал Рома, замирая, давая Тиму привыкнуть, привыкнуть к этой глубине, к этой полноте. Он целовал его мокрые скулы, веки, переносицу, стирая солёные капли — то ли воду, то ли слёзы. — Я здесь.

Тим выдохнул, расслабляясь, обмякая в чужих руках, и кивнул, утыкаясь лбом в мокрое плечо Ромы.

— Двигайся, — выдохнул он. — Пожалуйста.

Рома не заставил себя ждать. Первое движение было медленным, тягучим, почти нежным, но уже второе — глубже, быстрее, отчаяннее. Тим застонал в голос, впиваясь зубами в ключицу Ромы, чувствуя, как каждое движение отдаётся вибрацией во всём теле. Ритм нарастал, вода хлестала по ним, пар застилал глаза, и мир сузился до одной точки — до точки соприкосновения их тел, до запаха кожи, до хриплого дыхания, до шёпота имени, срывающегося с губ Ромы.

Тим уже не мог говорить. Только стонал, только выгибался, впуская его глубже, шире, больше. Ему казалось, что он растворяется — в воде, в жаре, в этом мужчине, который держал его так крепко и так нежно одновременно.

Оргазм накрыл его внезапно — горячей, острой волной, выбив воздух из лёгких и заставив выгнуться дугой. Он кончил между их телами, рассыпаясь на миллион осколков, и Рома тут же последовал за ним — уткнувшись лицом в мокрую шею Тима, со стоном, похожим на рыдание, изливаясь глубоко внутрь.

Они стояли так долго. Вода текла, смывая всё лишнее. Рома держал Тима на руках, не выпуская, не отпуская, боясь, что если он разожмёт объятия, то потеряет его.

— Я люблю тебя, — выдохнул Рома куда-то в мокрые волосы Тима, и голос его дрожал. — Ты слышишь? Люблю.

Тим поднял голову, посмотрел на него — замутнённым, счастливым взглядом — и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Ромы разрывалось сердце.

— Я знаю, — ответил он, целуя его в уголок губ. — И я тебя люблю.

Вода всё ещё стекала по их телам, когда Рома, тяжело дыша, отстранился ровно настолько, чтобы взять с полки шампунь. Он намылил ладони и начал бережно мыть волосы Тима, массируя кожу головы кончиками пальцев.

Они мылись медленно, тщательно смывая друг с друга пену и следы близости. Рома провёл губкой по плечам Тима, по груди, по животу, каждое касание было наполнено тихой благодарностью. Тим в ответ тёр спину Ромы, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, медленно отпускавшие напряжение.

Когда вода наконец была перекрыта, пар начал рассеиваться. Рома вышел первым, подал Тиму руку, помогая ступить на прохладный кафель. Они стояли в тусклом свете ванной, мокрые, счастливые, и Рома накинул на плечи Тима большое пушистое полотенце, а затем принялся растирать его, словно боясь, что Тим замёрзнет.

— Иди сюда, — сказал он, беря второе полотенце и накидывая на голову Тима, невесомо массируя влажные волосы. — Пойдём в кровать, — сказал он, заправляя мокрую прядь за ухо Тима. — Я хочу обнимать тебя до утра.

Тим фыркнул, обвивая его шею руками.

— А если я хочу ещё?

Рома усмехнулся, встречая его взгляд.

— Значит, будет ещё. Сколько скажешь.

И он поцеловал Тима — долго, глубоко, обещая всё, что только можно было обещать.

Ночь за окном окончательно вступила в свои права, укрывая город густым бархатным пологом, но в этой комнате время словно остановилось.

Они нырнули под прохладное одеяло, и Тим тут же прижался к Роме, ища его тепло, как единственную опору в этом мире. Сейчас, в тишине спальни, им не нужны были байки, скорость или едкие подколки. Всё осыпалось, оставляя лишь обнажённую, искреннюю нежность.

Рома обнял его, собственнически и в то же время бережно, утыкаясь носом в макушку блондина. Тим чувствовал, как сильное, размеренное сердцебиение Ромы отзывается в его собственном теле. Это был ритм их общей жизни, которую они отвоевали у забвения.

— Мне больше не страшно закрывать глаза, — прошептал Тим в темноту, переплетая свои пальцы с пальцами Ромы, —Потому что я знаю, когда я их открою, ты всё ещё будешь здесь.

Рома чуть крепче сжал его руку, запечатлев долгий, невесомый поцелуй на его виске.

— Я никуда не уйду, Снежинка. Даже если целая вселенная решит нас разлучить, я найду способ прорваться к тебе. Через любую бездну, через любую потерю памяти.

Тим улыбнулся, чувствуя, как внутри него окончательно затягивается та старая, кровоточащая рана. Пустота, что мучила его долгие месяцы, до краев наполнилась этим глубоким, спокойным чувством принадлежности. Ему больше не нужно было мчаться по ночным трассам, чтобы ощутить себя живым. Его жизнь была здесь — в этом размеренном дыхании, в запахе чистого тела и в тепле рук, которые когда-то, в другой реальности, носили крылья.

Постепенно усталость взяла своё. Веки Тима тяжелели, а мысли становились текучими и светлыми. Последнее, что он почувствовал перед тем, как окончательно погрузиться в сон — это то, как Рома натянул одеяло повыше, укрывая их обоих от всего мира, и как его шепот коснулся уха:

— Спи, Снежинка.

И в этой глубокой, уютной тишине два сердца продолжали биться в унисон — две истерзанные души, которые, пройдя через смерть и забвение, наконец-то обрели свой покой в объятиях друг друга. Кошмары отступили, оставив место лишь для тихой, бесконечной любви, которая была древнее самой памяти и сильнее любой судьбы.