1

Тишина после крика

Кровь заливала глаза.

Вэй Усянь уже не помнил, когда перестал различать лица. Орда, окружившая подножие Луаньцзан, слилась в единую, ненавидящую массу. Их крики - «Убить Старейшину Илин!», «Чудовище!», «Отомстим за клан Цзинь!» - звучали теперь лишь белым шумом, приглушенным гулом, как прибой где-то далеко внизу.

Сколько он продержался? Час? Два? Вечность?

Флейты в руках больше не было. Вэй Усянь смотрел на свои пустые, разодранные в кровь пальцы, которыми только что цеплялся за острые камни, пытаясь ползти выше, подальше от их клинков. Чэньцин лежала где-то там, в море тел, растоптанная тысячью ног.

Без неё он был просто человеком. Израненным, вымотанным, с треснувшим «золотым ядром», которого на самом деле у него не было уже много лет. Просто дырявый мешок с костями.

Он дополз до небольшого выступа, где земля была черной от старой, запекшейся крови - его собственной, пролитой здесь в дни Первой Осады. Символично. Он упал на спину, глядя в равнодушное серое небо. Пепел, поднимающийся от горящих внизу лесов, застилал солнце.

- А-Сянь... - прошелестело в голове голосом Цзян Яньли.

Боль в груди стала невыносимой. Не физическая - та, что поселилась там с того дня в Ночи Бессолнечной.

Где-то на периферии гаснущего сознания он услышал тяжелые шаги. Несколько пар ног остановились прямо над ним. Он не открывал глаз. Не хотел видеть, кто нанесет последний удар. Может быть, это к лучшему, что он не увидит знакомого белого одеяния или ненавидящего взгляда фиолетовых глаз.

- Эта тварь еще дышит, - голос был молодым, полным праведного отвращения и плохо скрытого страха. Кто-то из младших учеников, наверное. - Смотрите, у него даже защитного барьера нет. Темная энергия ушла.

- Осторожнее, он может притворяться! - второй голос, постарше, но тоже дрожащий. - Добейте его. Быстро. Мечом! Не подходите близко, он может и без флейты выкинуть какую-нибудь дьявольскую штуку!

Вэй Усянь не выкинул бы. Ему было всё равно. Он даже попытался улыбнуться разбитыми губами. Ну давайте. Сделайте это.

Первый удар пришелся в живот.

Это был даже не боевой выпад, а трусливый, резкий тычок мечом, словно палкой тыкали в дохлую змею, боясь, что она еще может укусить. Холодная сталь вошла в правую часть живота, пронзив печень, разрывая сосуды. Вэй Усянь закричал - коротко, сдавленно, скорее от неожиданности, чем от самой боли. Крик перешел в булькающий кашель, рот наполнился горячей, соленой кровью. Он закашлялся, выплевывая алые сгустки на собственную грудь, на и без того грязные, превратившиеся в лохмотья одежды.

Боль была острой, парализующей, она электрическим разрядом прошла от живота к позвоночнику. Он инстинктивно попытался свернуться калачиком, но тело не слушалось.

- Я попал! Я ранил Старейшину! - ликующий вопль юнца резанул по ушам.

Этот крик словно разморозил остальных. Страх исчез, уступив место ярости и жажде увековечить свое имя в истории как «убийц величайшего зла».

Второй удар. Меч вонзился в бедро, глубоко, до самой кости, рассекая мышцы и сухожилия. Вэй Усянь дернулся, из горла вырвался хрип. Он больше не мог кричать - слишком много крови было во рту, в горле. Он только захлебывался ею, булькал, как загнанный зверь. Тело выгнулось дугой, а потом безвольно опало на камни.

Третий, четвертый... Удары сыпались градом. Кто-то бил рукоятью по рёбрам, и он слышал отчетливый, мерзкий хруст ломающейся кости где-то внутри. Этот звук был громче, чем шум толпы. Кто-то полоснул по руке, той самой, что держала когда-то Чэньцин, почти отделив кисть. Кто-то вонзил клинок в грудь, пробив лёгкое.

Это было последнее, что он почувствовал с мучительной ясностью.
Воздух перестал входить в грудь. Вместо этого вакуум засосал кровь из пробитого лёгкого, и дыхание превратилось в мокрый, свистящий хрип, похожий на звук разрываемой мокрой ткани. Он больше не мог вдохнуть. Только выплевывать, кашлять кровью, которая теперь хлестала изо рта и из раны в груди синхронно, в такт судорожным сокращениям диафрагмы. Это была медленная, захлебывающаяся агония. Он тонул на суше, посреди горы, в луже собственной крови.

Палачи отскочили, наблюдая за конвульсиями. Им было страшно и мерзко. Это был не величественный момент победы, а грязная, вонючая бойня. От тела Вэй Усяня разило кровью, потом и смертью. Он дергался на земле, как раздавленная лягушка, издавая только влажные, утробные звуки.

Боль отступила. Холод - нет. Холод расползался от конечностей к сердцу, сковывая, парализуя.

В последние секунды, когда сознание уже меркло, превращая мир в черную точку, он почувствовал, как сильные руки хватают его за шиворот, приподнимая обмякшее, изломанное тело. Сквозь пелену и шум в ушах прорвался истеричный, срывающийся голос:

- Смотрите все! Вот он, Старейшина Илин! Вот как подыхает дьявольская тварь! Где твоя темная сила, а? Где твой Тигриная Печать?!

В ответ - только кровавые пузыри на губах Вэй Усяня, которые лениво лопались, оставляя алые разводы. И мертвая, абсолютно пустая улыбка, застывшая на лице, обращенном к небу. Улыбка, в которой не было ни муки, ни раскаяния, ни страха. Только бесконечная, ледяная пустота. Он уже не был там, где его трясли, как тряпичную куклу, выкрикивая проклятия.

Он уже нигде не был.

Его отшвырнули обратно на камни. Тело глухо стукнулось о валун и замерло в неестественной, сломанной позе. Открытые глаза бессмысленно смотрели в небо, а вокруг них растекалась идеально ровная, быстро чернеющая на холодном ветру лужа крови.

Никто не заметил в суматохе, как, выброшенная из-за пазухи убитого, в грязь упала маленькая, почти игрушечная сабля, вырезанная из цельного куска темного дерева. Детская игрушка. Она была теплой. Последнее, что хранило тепло его тела.

Толпа еще долго кричала. Но Вэй Усянь их уже не слышал. Тишина, которую он так давно искал, наконец-то приняла его в свои ледяные объятия.