15
Утро после фестиваля выдалось ленивым и жарким. Мы проснулись поздно — Гриша развалился на кровати звездой, заняв три четверти пространства, я ютилась с краю, уткнувшись носом в его плечо. Солнце пробивалось сквозь шторы, за окном кричали чайки, и где-то вдалеке шумело море.
— Вставай, — я ткнула его в бок.
— Не хочу, — пробурчал он, не открывая глаз.
— У нас выходной. Артём сказал, что организаторы дали два дня перед финалом. Сегодня — только мы.
— Вот именно, — он притянул меня к себе и зарылся носом в мои волосы. — Давай вообще никуда не пойдём.
— Гриша.
— Соня.
— Я хочу в Сочи-парк.
Он приоткрыл один глаз:
— Это где аттракционы?
— Это где аттракционы, колесо обозрения, сладкая вата и всё такое.
— То есть ты хочешь, чтобы я, взрослый суровый рэпер, пошёл с тобой кататься на каруселях?
— Именно, — я улыбнулась самой невинной улыбкой.
Он вздохнул театрально, но я видела, что он уже сдался.
— Дай мне десять минут и кофе. И Chapman.
— Договорились.
---
Сочи-парк встретил нас музыкой, криками детей и запахом попкорна. Огромные ворота в сказочном стиле, разноцветные флаги, люди с воздушными шарами и ростовые куклы, с которыми фотографировались малыши. Я почувствовала себя ребёнком — тем самым, который когда-то в Питере мечтал попасть в парк аттракционов с родителями.
— У тебя глаза горят, — заметил Гриша, беря меня за руку.
— Потому что круто же!
— Ага, — он огляделся и вдруг указал на американские горки: — С этого начнём?
— С самого страшного?!
— А чего мелочиться?
Мы отстояли очередь, сели в вагонетку, и через минуту я уже орала так, что охрипла. Гриша ржал, ветер трепал его волосы, мои руки вцепились в поручни мёртвой хваткой. Когда мы вышли с аттракциона на ватных ногах, я еле дышала, но смеялась.
— Ещё? — спросил он с азартом.
— Ещё!
Мы катались на всём подряд: маятник, башня падения, водная горка, где нас окатило брызгами, и Гриша матерился, потому что «Chapman намокли, малая, это катастрофа». Я купила сладкую вату — огромную, розовую, — и мы ели её по очереди. Гриша перемазался так, что я хохотала и вытирала ему лицо салфеткой.
— Ты похож на ребёнка, — сказала я.
— Я и есть ребёнок, просто в теле сурового рэпера.
Потом мы пошли на колесо обозрения. Огромное, медленное, с видом на весь Сочи: горы, море, пальмы, белые дома, уходящие вдаль. В кабинке было тихо и немного ветрено. Мы сидели напротив друг друга, и Гриша вдруг стал серьёзным.
— Сонь...
— Что?
— Я хочу, чтобы ты знала, — он замялся, подбирая слова. — Я никогда не был таким... нормальным. До тебя. У меня всегда было ощущение, что я где-то на обочине. Что всё хорошее — не для меня. А теперь я смотрю на тебя, на это небо, на это дурацкое колесо — и думаю: может, всё-таки для меня.
Я взяла его за руку. Костяшки всё ещё были со следами той драки, но теперь они заживали. Как и он сам.
— Для тебя, — сказала я. — Всё хорошее — для тебя. И для нас.
Он сжал мои пальцы и посмотрел вниз, на город, раскинувшийся под нами.
— Я больше не хочу срываться. Не хочу, чтобы ты плакала из-за меня. Я хочу... быть тем, кто делает тебя счастливой.
— Ты уже, — тихо ответила я. — Даже когда бесишь. Даже когда пропадаешь. Ты всё равно делаешь меня счастливой.
Он промолчал. Но я видела, как дрогнули его губы.
Когда мы спустились с колеса, был уже вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Мы шли по аллее, держась за руки, уставшие и счастливые. Гриша купил нам по хот-догу, и мы сидели на скамейке у фонтана, жевали и молчали.
— Завтра у нас последний свободный день, — сказала я. — А послезавтра — финальный концерт.
— Справимся.
— Я знаю. Просто... волнительно.
— Мне тоже, — признался он. — Но уже не так страшно. Потому что ты рядом.
Фонтан заиграл подсветкой: синий, зелёный, фиолетовый. Я положила голову ему на плечо и подумала, что хочу запомнить этот момент навсегда. Запах хот-догов, шум воды, его руку в моей руке. Простое счастье. Настоящее.
---
Обратно в квартиру мы вернулись затемно. Оля и Артём уже ждали нас с чаем и какой-то настолкой. Оказалось, они тоже не скучали: гуляли по набережной, нашли какой-то секретный пляж и чуть не подрались с местными торговцами из-за магнитиков.
— Короче, магнитики мы купили, но осадочек остался, — резюмировал Артём, и мы дружно заржали.
Вечер прошёл тихо и уютно. Мы играли в карты, обсуждали послезавтрашнее выступление, спорили, что надеть на сцену. Оля предложила мне белое платье — «то самое, в котором ты на гитаре играла». Гриша сказал, что выйдет в чёрной толстовке — «в той самой, из песни».
— Это будет сим-во-лич-но, — по слогам произнёс он.
— Ты пьяный? — подозрительно спросила я.
— Нет, просто счастливый.
Я ему не поверила, но на душе было тепло.
Ночью, когда все разошлись, Гриша долго лежал без сна. Я чувствовала это по его дыханию — он не спал, думал о чём-то.
— Гриш?
— М?
— Всё хорошо?
— Да, — он помолчал. — Всё хорошо. Спи, малая.
Я прижалась к нему крепче и закрыла глаза. Он обнял меня, уткнулся носом в макушку, и через пару минут его дыхание стало ровным. Уснул.
А я ещё долго смотрела в потолок и улыбалась. Потому что завтра — новый день. А послезавтра — сцена. А потом... Потом будет всё.
---