все останется в париже

Один короткий поцелуй, не дольше, чем сердечный такт. Столь же краткий, словно это действительно не более чем эксперимент.

Раз-два.
Но внутри меня все откликается.

Мне кажется, что я еще никогда не испытывала подобного.

Хочу, чтобы она продолжала. Прикоснулась ко мне еще.
Что угодно, только не это недокасание.

Она прислоняется своим лбом к моему:
— Ну... что? Получилось?

Сердце снова заходится.

— Кажется, нет, — шепчу я на расстоянии выдоха от нее.

Это такое безумие.
Я буквально в сантиметре от того, чтобы потерять голову и наделать глупостей. И хочу этого.

Словно услышав мои мысли, Вилка подхватывает меня обеими руками за талию и пересаживает к себе на колени:
— Тогда стоит повторить.

Теперь я нависаю над ней, желая второго поцелуя так же сильно, как и боясь его.

— Лен...

Ее голос оказывает на меня такой же эффект, как и крепкий виски.
А может, вино в Бургундии особенное?

— Закрой глаза, — прошу я шепотом, запуская пальцы в темные волосы, а потом касаюсь кончиком пальца кольца в ее губе.

Вилка не сдерживает полувздох.

Это самая интимная вещь, которой я когда-либо занималась.

Дотрагиваюсь рукой до ее подбородка и целую нижнюю губу, чуть оттягивая. Чувствуя чуть прохладный металл колечка. Вилка принимает мои правила игры. Замирает, словно дает возможность изучить себя. Попробовать на вкус, прикоснуться дыханием.

— Не останавливайся, — шепчет она, оборачивая руки вокруг моей талии.

В животе все переворачивается. А потом сама языком размыкает мои губы, и я впускаю ее, притягивая ближе. Ее губы мягкие и смелые. А на вкус она как бушующее море. Как жаркое лето и фейерверки. И мне хочется остаться с этим ощущением, поймать его и сохранить внутри.

Мы сидим так близко, что я чувствую, как сквозь тонкую ткань рубашки бьется ее сердце.

Потом нас перебивают:
— Прошу прощения, ваш заказ.
Я закрываю глаза.
Слышу, как Вилка дышит глубоко, а потом отвечает:
— Благодарю, — и прислоняется щекой к моей.

Какое-то время мы не двигаемся, не зная, что делать дальше, что думать и чувствовать.
Нормально ли это вообще — целоваться с первой встречной, к тому же у всех на виду?

— Лена, — шепчет она, прикасаясь губами к моему уху.

По рукам и шее тут же бегут мурашки.

— Что?
Когда пауза тянется дольше, чем я способна вынести, она отвечает:
— Может, поедим? Я ужасно голодна.

И вся неловкость рушится.

Отпустив меня, она целует меня в уголок рта, а затем в губы. Легко, почти невесомо. А ведет себя так, словно последние пять минут ничего не изменили. И это мне фантастически нравится.

После позднего ужина мы медленно гуляем по Дижону, и Вилка рассказывает о том, что знает об этом городе. Несмотря на то что за время поездки мной были оплачены лучшие экскурсоводы, еще никогда рассказы не казались столь интересными.

Ноги уже ноют от долгой ходьбы, и я прошу:
— Вилка, давай поедем обратно на поезде или хотя бы на автобусе. Как нормальные люди. Если честно, я так устала.

Знаю, что ною, как маленькая девочка, но еще одного подобного приключения просто не вынесу. Она, усмехнувшись, соглашается.

Обратно в Париж мы возвращаемся глубокой ночью. Уставшие и сонные, молчим, глядя, как за окном в темноте, словно трепещущие на ветру светлячки, проносятся огни Франции. Я откидываюсь на спинку и кладу голову на плечо девушки. Она обнимает меня одной рукой, и, признаться, сидеть так мне очень нравится. Ее подбородок упирается в мою макушку. Этот жест кажется таким уютным и родным, что я закрываю глаза, полностью растворяясь в моменте и доверяя себя ее рукам.

— Ты первая девушка, которая увидит место, где я живу, — шепчет Вилка, когда я уже почти засыпаю.
— Не верю, Гангстерша.
— Зря, потому что я не вру. — И когда я все равно качаю головой, добавляет: — Разумеется, я встречалась с девушками. Просто ни одна из них не оставалась на завтрак.
— Правильно, случайный секс не стоит того, чтоб ради него переводить продукты, — сонно подначиваю я.
— Ты просто не знаешь, как шикарно я готовлю.
— Поверю на слово.
И когда я уже почти сплю, она шепчет:
— Но обещаю, ради тебя, Лена, я сделаю исключение.

Дом Вилки расположен недалеко от вокзала, и мы идем туда по ночному городу.

Еще утром я представить не могла, что окончу день в квартире незнакомой девушки, но страха нет. По какой-то странной причине я ей доверяю.

Ароматы Парижа смешиваются с пережитыми эмоциями.

Я прокручиваю в голове этот сумасшедший день с одной только целью — запомнить каждый момент и каждое чувство. От парализующего страха перед возможностью сделать выбор и шагнуть в эту жизнь как в реку, не зная, глубока ли она, до чувства безграничного, словно небо, и головокружительного, как полет, восторга от прикосновения ее губ к моей коже.

Один день, одна ночь и так много ее, ворвавшуюся в мою жизнь так стремительно, словно она была в ней всегда.

— Пришли, — произносит Вилка, доставая связку ключей.

Мы поднимается по скрипучей лестнице наверх, Вилка открывает дверь и пропускает меня внутрь. Включает лампу на столе, и комната окрашивается тусклым желтым.

Это не квартира. Крошечная комната, служившая когда-то чердаком, с французским балконом вместо привычного окна. Двери его открыты, и теплый ветер задувает парижскую ночь в комнату.

Я осматриваюсь. Покрывало наброшено на кровать явно наспех и наполовину свисает с постели, ящики комода открыты, а прямо посреди комнаты стоит мольберт. Беспорядок, но довольно милый. Видно, что в этой комнате живут.

— Я... не ждала гостей... — Вилка наспех смахивает с комода все, что горой на нем валялось, и запихивает в шкаф. Затем быстро задвигает ногой под кровать ботинки и старый рюкзак. — Обычно тут... чище.

Я лишь улыбаюсь, снимая с плеча сумку и разглядывая рисунки на белых стенах. Иногда это люди — просто случайно вырванные из жизни моменты. Бездомный, обнимающий свою собаку, уличные музыканты, женщина с ребенком, сидящая у сломанных ворот. Иногда предметы или просто хаотичные мазки.

— Это то, чем ты зарабатываешь на жизнь?
— Хотела бы, но нет, — отвечает она, стоя напротив и явно не зная, куда деть руки, поэтому засовывает их в карманы. — Ничего не продается в Париже лучше, чем... Париж. Хочешь, я на спор Монмартр с закрытыми глазами нарисую?

Я смеюсь.

— Не надо. Я тебе верю. — Подхожу к столу, где разбросан десяток мелких набросков. — Ты рисуешь те самые магнитики, которые продаются в лавках по евро за пару?
— Надо с чего-то начинать.

Гляжу на книжную полку, но, кроме учебников анатомии, книг не нахожу. Не знаю, по какой причине я подсознательно ищу здесь следы пребывания девушек, ведь мы не были знакомы еще вчера и расстанемся уже завтра, мне не должно быть дела до того, с кем она делит вечера. Но я просто не способна остаться в стороне.

— Кстати, мой ноутбук здесь, — указывает она на стол. — Почта в твоем полном распоряжении.
— Спасибо.

И пока она уходит в ванную, я удаляю так и не отправившееся родителям письмо. Сворачиваю вкладку и, пока Вилки нет, выхожу на балкон и гляжу на ночной город. Сегодняшняя ночь теплая, как парное молоко. Спустя пару минут Вилка подходит и встает рядом, обнимая меня сзади. Ее ладони ложатся на мой живот. Запрокинув голову, я опускаю ее на ее плечо.

— Ты говорила, что не заводишь серьезных отношений. Почему?

Она не отвечает. Наверное, этот вопрос слишком личный.

— Прости. Это было невежливо. Меня это не должно волновать.
— Нет, все в порядке. Просто не встретила ту, которая способна разбить мне сердце.
Я улыбаюсь:
— Для Парижа ты настроена не слишком уж оптимистично.
— Поверь мне, Париж мастерски умеет разбивать сердца.

Признаться, я ожидала немного иной ответ. Про свободу и отсутствие необходимости нести ответственность.

— Что насчет тебя?
— Мое сердце не разбить, так что я вряд ли в этом деле эксперт.
— И никто не пытался?
Я качаю головой:
— Оно изо льда. Из самого синего.
Вилка шепчет:
— Не верю.
— Зря. Ведь это чистая правда. Я никогда не влюблялась. Ни разу в жизни. Так что... невозможно страдать от потери того, чего нет. Даже когда меня парень бросил, я не плакала.

Вилка наклоняется, крепче обвивая меня руками под грудью.

— Лен, — шепотом произносит она, прислонясь щекой к моему уху. Сердце замирает от того, с какой-то нежностью она произносит мое имя. — Останься, — просит она, и комок встает у меня в горле. — Мы можем поменять билет, ведь впереди целое лето.

Все еще находясь в кольце ее рук, я оборачиваюсь и поднимаю на нее взгляд. Пальцами Вилка подцепляет прядь у моего виска, мягко отводя ее в сторону, и скользит пальцами по цеке.

— Дай мне еще двенадцать часов, — просит она.

Ее глаза полны тоски и нежности, а еще грусти, совершенно ей несвойственной.

— Я знаю, ты не самого лучшего обо мне мнения, но я тебе докажу, Лена. С самого первого момента, когда услышала твое имя, я поняла — это судьба.

Мы смотрим друг на друга, обе зная, чем эта ночь закончится. Мутный свет, льющийся из комнаты, подсвечивает ее силуэт золотом.

— Попроси меня тебя поцеловать, — тихо говорит она, но я чувствую, что слова лишние.

Она смотрит в мои глаза и находит в них ответ. Наклоняется, и ее губы захватывают мои в поцелуе так мягко и медленно, словно дразня ожиданием. Я запускаю пальцы в ее волосы. Она кладет руку мне на шею и притягивает ближе. Касаясь выступов моих позвонков, посылает по ним разряды тока.

И сердце мое бьется... бьется... пока не разбивается, потому что часы на руке становятся словно в сотню раз тяжелее, напоминая о минутах, что нам отмерены.

Она оттесняет меня к балюстраде, и с моих губ срывается вздох. Я еще никогда так сильно не хотела, чтобы между мной и девушкой не осталось пространства.

Эта ночь — ошибка.
Потому что как бы она ни просила, я не готова дать больше.
Даже еще один день. Ведь он будет стоить мне слишком дорого.

Но я не помню, чтобы меня когда-то так влекло к кому-то, чтобы так бесстыдно хотелось чужих касаний, и поэтому прижимаюсь теснее и ближе.
Это одновременно и полет, и будоражащий страх, и неуправляемое желание принадлежать кому-то полностью.
Каждое ее движение пронизано нежностью и силой одновременно, и я теряюсь в этих прикосновениях.

Вилка берет в руки мою ладонь и касается губами запястья. А потом снимает часы, оставляя их на балконном столике. Проводит кончиками пальцев непрерывную линию по контуру предплечья, плеча, переходит к шее и обхватывает ее ладонью. Прикосновения порхают по моей коже, и я ощущаю всем телом волну огня, стекающую вниз.

Ее взгляд прикован к собственным пальцам, рисующим на моей коже узоры, а мой — к ее приоткрытым губам. Я хочу их коснуться. Потому что в тусклом свете фонарей вижу, как ее взгляд становится томным, тяжелым, как учащается дыхание. Моя сексуальность делает первый вдох, и, закрыв глаза, я шепчу ее имя.

Мы перемещаемся в дом. Губы встречают губы, и каждое прикосновение влечет за собой другое, еще более уверенное, раскованное, интимное. Случайные касания превращаются в ласки, случайные слова в звуки наслаждения, а случайное знакомство в... любовь.

Я до безумия боюсь произносить это слово, потому что оно весит столько, что не поднять. Оно не рождается на мятых простынях, между двумя случайными встречными, но почему именно оно приходит на ум первым? Поднимает на вершины блаженства, заставляет вскрикивать и извиваться в чужих руках, под прикосновениями губ, оставляющими следы не только на коже, но и на сердце.

— Поцелуй меня так еще раз.

Это стыдно и неприлично.
Откровенно и очень честно.
То, о чем даже думать не позволяется таким девушкам, как я, но в эту ночь запреты тают.

— Ты меня просто подстрелила, Елена. Уничтожила и пеплом по Парижу развеяла. Откуда ты такая взялась?

И сердце крутит кульбиты как у астронавта, отправляющегося в космос.

Мы переплетаем наши пальцы, и я зажмуриваюсь, когда чувствую ее тяжесть на себе. Это страшно. И ново. И так восхитительно.

Взрослеть однозначно не просто. Это больно. Так сильно, что ногти вцепляются в плечи, в шуме кровати гася тихий стон.

Знает ли она, что единственная, кто меня касался?
Единственный человек, которого я подпустила ближе чем на расстояние вытянутой руки.
Не только к душе, к телу.

Я никогда ей не скажу, но навсегда запомню, как рассвет играл бликами в ее волосах, как осторожны были ее движения, словно она чувствовала, что не берет — приручает. Первая.

Но я не жалею. Как бы оно ни выглядело, происходящее ощущается настолько настоящим и правильным, что, если бы не была собой, я бы поверила в любовь однажды и навеки. И плевать, что мне всего восемнадцать, а знакомы мы всего день.

Но если не сейчас, то когда в такую любовь верить?

В этот момент я рада, что окна занавешены шторами, потому что никому, даже завистливому парижскому небу, не стоит видеть произошедшего этой ночью.

* * *

Утром у меня такое чувство, будто я бежала марафон. Мышцы ноют, а низ живота тянет и болит. Стараясь двигаться бесшумно, я отползаю на край кровати и по привычке тянусь к телефону на тумбочке, но его нет.

Тут меня и накрывает пониманием.
Телефон — побег — свадьба — поцелуи — и, о боже, Вилка.

Я поворачиваю голову. Она спит на животе, подложив локоть под подушку. Она так красива. Расслаблена и растрепанна по-утреннему. Я любуюсь ее спиной и руками, и подношу ладонь, чтобы коснуться, но отдергиваю.

В груди ноет, но я ведь знала, что наше приключение — не более чем курортный роман.
Реальность уже стоит у порога, напоминая, что все случившееся — слишком для меня. Слишком безумно, дерзко и неправильно.

Я не Елена.
Не сильная, не смелая, не та, кто положит перед собой весь мир.
И я оставляю это имя там, где ему самое место, в Париже — городе смелых и решительных.

Тихо одеваюсь, беру сумку и выскальзываю за дверь.

Прощай, Вилка.
Я возвращаюсь назад, оставляя тебя в городе, который для тебя создан.